Ах, дорогие мои, какой же день тогда выдался Серый, плачущий, будто само небо знало, что в Заречье горе горькое творится. Я в окошко своего медпункта смотрю, а у меня в самой груди не на месте, будто её в тиски зажали и медленно так сжимают.
Всё наше село, казалось, вымерло. Собаки не лают, дети попрятались, даже неугомонный петух дяди Миши и тот притих. Все смотрели в одну точку на дом Веры Игнатьевны, нашей бабы Веры.
А у её калитки машина стоит, городская, чужая. Блестит, как свежая болячка на теле нашего села.
Увозил её Николай, сын единственный, свою мать. В дом для престарелых.
Приехал он за три дня до этого, такой же лощёный, пахнущий дорогим одеколоном, а не родной землёй. Ко мне зашёл первым делом, будто за советом, а на самом деле за оправданием.
Валентина Семёновна, вы же сами видите, говорил он, глядя не на меня, а куда-то в угол, на банку с ватой. Маме уход нужен. Профессиональный. А я что? Работа, мотаюсь целыми днями. То давление, то ноги Ей там лучше будет. Врачи, забота
Я молчала, только смотрела на его руки. Чистые, с ухоженными ногтями. Этими руками он в детстве цеплялся за подол Веры, когда она его из реки вытаскивала, посиневшего от холода. Этими руками тянулся к пирогам, которые она пекла, не жалея последнего масла. А теперь этими руками он подписывал ей приговор.
Коля, говорю тихо, а голос дрожит, будто не мой. Дом для престарелых это не дом. Это казённое учреждение. Стены там чужие.
Но там специалисты! он почти крикнул, словно себя переубеждал. А здесь? Вы одна на всё село. А если ночью прихватит?
А я про себя думаю:
*А здесь, Коля, стены родные, которые лечат. Здесь калитка скрипит так же, как скрипела сорок лет. Здесь яблоня под окном, которую твой отец сажал. Разве это не лекарство?*
Но вслух не сказала ничего. Что скажешь, когда человек уже всё решил? Он уехал, а я пошла к Вере.
Она сидела на своей старой лавке у крыльца, прямая, как струна, только руки на коленях дрожали мелкой дрожью. Не плакала. Глаза сухие, смотрят вдалеко, на реку.
Увидела меня, попыталась улыбнуться, а вышло так, будто она не улыбнулась, а уксуса глотнула.
Вот, Семёновна, говорит, а голос тихий, как шёпот осенних листьев. Приехал сын Забирает.
Я присела рядом. Взяла её руку в свои ледяная, жёсткая. Сколько же эти руки переделали за жизнь И грядки пололи, и бельё в корыте стирали, и Колю своего обнимали, приговаривали.
Может, поговорить с ним ещё, Вера? шепчу я.
Она головой покачала.
Не надо. Он решил. Ему так легче. Он же не со зла, Семёновна. Он от любви своей городской так поступает. Думает, добра мне желает.
И вот от этой её тихой мудрости у меня душа в пятки ушла. Не кричала, не билась, не проклина