Давным-давно, в тихом городке под Воронежем, где сплетни катились по улочкам быстрее метели, жила женщина по имени Прасковья Петровна. Вместе с супругом, крепким как дуб, они прожили бок о бок не один десяток лет, вырастив двоих детей. Сын, Григорий, обосновался в соседнем Липецке, а дочь, Аграфена, вышла замуж за греческого купца и уплыла за тридевять земель.
Муж Прасковьи Петровны, кузнец от Бога, никогда не позволял семье нуждаться. Она же отдавала всю себя дому, детям, печи русской, что топилась не переставая. Считала это счастьем и не роптала.
Когда Григорий звал родителей на серебряную свадьбу — пятнадцать лет со дня бракосочетания, — сердце матери вспыхнуло радостью. Банкет задали в лучшей трактирной заведении губернии. Гости, как на ярмарке: кумовья, приказчики, родня со всех волостей. Шумно, весело, с песнями да прибаутками. В разгар веселья сын, улыбаясь во весь рот, попросил: «Матушка, поведай-ка какую забавную быль из моих отроческих лет».
Прасковья Петровна вспомнила, как Гришка, бывало, прятался в сундуке сестры, накладывал её платки на голову и важно объявлял себя боярыней. Рассказала, не тая — от души. Смех под сводами разнёсся, даже купцы брюхо поджимали.
Но не успела ложка в кваснике остыть, как сын подошёл, белее печной извести. «Что ж ты меня на посмешище выставила?!» — прохрипел так, что у матери мороз по коже пробежал. Она опешила, залепетала, что шутка ж беззлобная, ребячество… Он лишь рукой махнул, отвернулся.
Прошли недели — ни весточки, ни голоса. Звонила — трубку бросал. Решилась, поехала сама. Григорий на пороге стоял, будто не родного человека видел, а сборщика податей. «Не намерен я с тобой знаться, — сказал будто со льдины. — Теперь каждый приказчик за спиной ржать будет».
Два месяца безмолвия. Мать ночей не спит, кусок в горло не лезет. Аграфена из-за моря пишет: «Не верю, чтоб братец так оскотинился!» Но слова дочери, хоть и тёплые, как шаль пуховая, не лечат материнскую душу.
Старуха тоскует: неужели из-за пустяшного случая потеряла дитя? Где та черта, за которую ступила? Может, правда — время ныне не то, и дети стали иными… А сердце ноет, будто под мельничным жерновом. Ждёт, авось Гришенька одумается.
Но пока — только морозное молчание да слезы в подушку.