Мой сын попал под каблук. Эта женщина вертит им как хочет, а я боюсь лишнее слово сказать — боль матери, которая больше не узнаёт своего ребёнка.
В день, когда Ярослав женился, я почти не знала свою будущую сноху. Они познакомились всего две недели назад, и, честно говоря, первое впечатление было тревожным. Яркий макияж, кричащее платье, накачанные губы — всё это говорило не о женственности, а о лени. О том, что она привыкла только брать, но не отдавать.
Её родителей я увидела прямо у ЗАГСа. Говорили слащаво-любезно, приехали на дорогой иномарке, но, как выяснилось позже, машина была арендованной — такси, видимо, казалось им недостаточно солидным. Мы с мужем переглянулись — сразу стало ясно, что щедрости от них ждать не стоит. Свадьбу, кстати, оплатили полностью мы.
Переехали в город незадолго до рождения сына. Ярослав рос чувствительным, нежным мальчиком. Писал стихи, переживал из-за ерунды. В деревне, может, из него и вырос бы крепкий мужик, но городская жизнь сделала его ранимым. До двадцати шести у него было всего три девушки, и то я узнавала о них из обрывков телефонных разговоров. Откровенным он никогда не был.
Вёл себя как все: иногда приходил подшофе, от него пахло сигаретами, но потом, кажется, завязал. После свадьбы они остались жить с нами. У нас трёхкомнатная, мы с мужем перебрались в маленькую комнату, а молодым отдали большую. Не жалко — лишь бы жили мирно. Но мира не было. Постоянные ссоры. Вернее, один голос — визгливый, капризный, требовательный. Это была она — Алиса.
Что дали её родители — понятия не имею. Мы вручили конверт с приличной суммой. Родня, как потом выяснилось, тоже давала деньги. Но благодарности я так и не дождалась.
Алиса почти не выходила из комнаты. Ела только доставку. Работала мастером маникюра в салоне и дома пальцем не шевелила. Домашние дела были «не её уровня». Мой сын ел то, что купит сам, или доедал наше — молча, опустив глаза. Ему было стыдно. Это была не любовь — это было рабство.
Потом они съехали. Сняли квартиру рядом с её салоном. И вот она, «щедрая душа», впервые за долгие месяцы села с нами за стол, выпила чаю, отломила кусок пирога. Я даже удивилась — неужели не на диете? Когда садилась в машину, я поймала её взгляд — холодный, презрительный. Или мне показалось. Но это чувство — как нож в бок. Оно не прошло.
А вчера я наведалась к ним. Алиса, конечно, была на работе. Встретил меня сын. Уставший, без настроения. Чай предложил — мол, только с работы, еды нет. Хорошо, что я принесла полную сумку продуктов — хоть холодильник наполнился.
Оказалось, теперь он ездит на работу на автобусе. Машину забрала Алиса — «ей же к клиентам, как она на общественном транспорте?» До салона, между прочим, пять минут пешком. Но ей тяжело, ей неудобно. А он — и в дождь, и в мороз, пешком. Потому что так удобно ей.
А потом он проговорился — у него кредиты. Несколько. Один — на поездку в Турцию. Но не для них двоих. Для неё. Она «устала» и улетела отдыхать с подругой. Я не стала спрашивать, кто эта «подруга». Видела, как он сжимается от таких вопросов. Видела, как молча страдает.
Вернулась домой и разрыдалась. Рассказала мужу. Он только махнул рукой: «Я так и знал». А мне не всё равно. Я мать. Я не для этого рожала и воспитывала сына, чтобы он стал тенью чужой женщины.
Теперь я даже боюсь лишнее слово сказать. Боится, что Алиса устроит скандал. А я боюсь — вдруг он окончательно отдалится. Больно. Чувствую себя беспомощной. Где я упустила момент? Почему не научила его быть мужчиной? Почему мой сын — подкаблучник?
И самое страшное — я ничего не могу изменить. Только смотреть, как мой мальчик исчезает, и ждать. Ждать, когда он сам поймёт, что живёт не своей жизнью. Лишь бы не слишком поздно…