Третья комната не для чужих
Не смей туда заходить! грозно крикнула Алевтина Семёновна, вытирая руки о фартук. Сколько можно повторять!
Десятилетний Ваня замер у приоткрытой двери, растерянно глядя на бабушку. В его глазах читался немой вопрос.
Ба, ну что там такого? Я просто хотел глянуть…
Ничего там нет! Прах один! Алевтина Семёновна стремительно подошла к внуку, захлопнула дверь и повернула ключ. Иди лучше в мультики играй или с солдатиками.
Ваня вздохнул и побрёл в зал, но бабушка заметила, как он украдкой оглядывался на таинственную дверь. Она судорожно сунула ключ в карман и провела рукой по вискам. Опять это… Каждый раз, когда внук приезжал на лето, история повторялась.
Мам, зачем ты его пугаешь? из ванной вышла Ольга, поправляя мокрые волосы. Ребёнку же интересно.
А тебе разве не интересно? резко бросила Алевтина Семёновна.
Ольга замерла, рука с расчёской застыла в воздухе.
Мне… мне и так хорошо, мам. К чему ворошить прошлое?
Вот и правильно. И Ване незачем. Пусть лучше во дворе гуляет, а не по чужим углам шныряет.
Ольга хотела возразить, но сдержалась. Она знала этот тон спорить было бесполезно. Лучше отвлечь сына чем-то другим.
Алевтина Семёновна вернулась на кухню, поставила чайник. Руки дрожали, когда она расставляла чашки. Двадцать лет прошло, а сердце всё равно сжималось, стоило вспомнить о той комнате. О том, что там осталось.
После ужина Ваня улёгся на диван с телефоном, Ольга листала журнал. Бабушка мыла посуду, украдкой наблюдая за внуком. Мальчик был смышлёный, чересчур наблюдательный.
Ба, неожиданно спросил Ваня, не отрываясь от экрана, а почему у вас трёшка, а живёте вы только в двух комнатах?
Алевтина Семёновна выронила ложку, та звякнула о раковину.
Откуда ты знаешь, что трёхкомнатная? осторожно переспросила она.
Да я ж не слепой! Двери считать умею. Вот ваша спальня, вот зал, где я сплю, а вот та дверь. Всегда на замке.
Ольга подняла глаза, взглянула на мать. Та стояла спиной, плечи напряжены.
Там… там старьё лежит, тихо ответила Алевтина Семёновна. Тебе неинтересно.
А можно посмотреть? Обещаю, ничего не трону.
Нельзя! резко обернулась бабушка. И больше не спрашивай!
Ваня вздрогнул, даже Ольга удивлённо подняла брови.
Мам, что с тобой? встала она. Ты же никогда на Ваню не кричишь.
Алевтина Семёновна прислонилась к столешнице, закрыла лицо руками.
Прости, внучек. Просто… я устала сегодня. Не сердись на старуху.
Ваня кивнул, но недоумение не исчезло. Умный мальчик. Чересчур умный.
Поздно вечером, когда Ваня уснул, Ольга подсела к матери на кухне.
Мам, может, правда пора?
Пора что?
Ну… разобрать наконец ту комнату. Двадцать лет прошло. Папы нет, а ты всё…
Не смей! Алевтина Семёновна вскочила, стул грохнулся на пол. Не смей туда лезть!
Мам, успокойся. Я просто думаю, что так жить нельзя. Ты же сама мучаешься.
Бабушка подняла стул, села. Руки снова дрожали.
Не мучаюсь. Просто… мне так спокойнее. Знать, что всё на местах. Что ничего не тронуто.
Но Ваня растёт, ему скоро своя комната понадобится. А ты что, вечно будешь его на диване укладывать?
Успеется. Он ещё маленький.
Ольга вздохнула. Она помнила ту комнату. Помнила, какой она была двадцать лет назад. Письменный стол у окна, заваленный тетрадями, узкую кровать, плакаты на стенах. И повсюду следы жизни, оборвавшейся так внезапно.
А помнишь, как он злился на тебя? тихо сказала Ольга. Когда ты убирала у него? Кричал, что у него свой порядок, чтобы не трогали.
Алевтина Семёновна улыбнулась сквозь слёзы.
Помню. Независимый был. Всё сам. И посуду сам относил, говорил, что мужчина должен за собой убирать.
Ему было всего семнадцать, мам.
Да, всего семнадцать… А казался таким взрослым. Соображал во всём. Помнишь, как с отцом спорил о политике? Часами мог разглагольствовать…
Ольга кивнула. Она помнила младшего брата его смех, упрямство, мечты. Как собирался в институт, строил планы.
Мне иногда снится, что он просто уехал, прошептала Алевтина Семёновна. Что завтра вернётся, откроет дверь и скажет: “Мам, чего закрыто? Я ключи забыл”.
Мам…
Знаю, знаю, что глупости. Но мне легче так думать. Что он в командировке. Долгой-долгой. А когда вернётся всё как было.
Ольга взяла мать за руку.
Он не вернётся, мам. И комната не поможет.
А что поможет? Алевтина Семёновна всхлипнула. Что мне поможет забыть, как он лежал в больнице? Как врачи разводили руками? Как я молилась, обещала Богу всё, лишь бы сын жил?
Ольга молчала. Авария была глупой, нелепой. Дима переходил дорогу, водитель не заметил в темноте. Три дня в реанимации, так и не пришёл в себя.
А помнишь, вдруг сказала Алевтина Семёновна, как он учил меня пельмени лепить? Говорил, что я неправильно защипываю, что разварятся. Сам показывал, важный такой.
Помню. А ещё вечно свет не выключал. Ты ругалась, а он говорил, что вечером вернётся.
Говорил… И я верила. Думала, впереди целая жизнь. Что женится, детей приведёт. А я буду нянчить внуков…
Они сидели молча. За окном гудела ночь, на кухне горел одинокий свет.
Ваня очень похож, вдруг сказала Ольга.
Да, похож. Такой же упрямый, любопытный. И глаза такие же умные.
Может, поэтому тебе больноВалентина Петровна медленно закрыла дверь комнаты, оставив её приоткрытой ровно настолько, чтобы внутрь мог пройти солнечный свет и детский смех.