Леонид мета́лся по тесной кухне, как медведь в берлоге. То чашку передвинет, то ложку поправит — искал точку опоры в этом ненавистном быту. В голове крутилось: «Пора заканчивать. Хватит. Терпения больше нет».
Алевтина, конечно, разревётся. Будет умолять, скажет, что устала, но готова стараться. Пообещает исправить всё. Но он-то знает правду: между ними давно пустота. Два чужих человека, скреплённых ипотекой и общим холодильником. Ни любви, ни злости — ничего.
Ключ щёлкнул в замке. Леонид напрягся, будто перед прыжком в ледяную воду.
Алевтина вошла, швырнула сумку и сразу скинула туфли. Эти чёртовы новые туфли! День в магазине одежды в ТЦ «Вега» вымотал её досуха: «Подай, принеси, перемерь». Весна — народ ошалел, всем срочно нужны новые наряды.
— Привет. Убилась? — осторожно спросил Леонид.
— Как ломовая лошадь. Не присела ни разу, — выдохнула она, даже не взглянув.
— Понятно. Ужин будет?
Алевтина молча кивнула и двинула на кухню. Через полчаса уже шкворчали сковородки, воздух пропитался ароматами, в которых Леонид когда-то видел счастье.
Он замер у двери, набрал воздуху.
— Алевтина… — начал он, — нам нужно поговорить.
Жена повернулась, не выпуская из рук тёрку. Без испуга, без интереса.
— Давай разведёмся, — выпалил он. — Я задыхаюсь. Ты убила во мне творца. Я артист, а ты — сплошная рутина. Деньги копишь, крылья мне подрезаешь. Хватит.
Фраза вышла пафосной, почти как в плохой пьесе.
Алевтина бросила морковку в раковину, скинула фартук, вырубила плиту.
— Давай! — спокойно согласилась она. — К чёрту этот балаган.
Он опешил. Где слёзы? Где драма?
Пока он приходил в себя, Алевтина налила себе кофе, достала пряники и села.
— Лёня, ты же тоже чувствовал, что всё кончено. Готовишь без души, живешь по инерции…
— Без души, — повторила она, отхлебнув кофе.
Разговор не клеился. Он терял нить.
— Надо решить с квартирой, — пробормотал он. — И с деньгами…
— Думал, ты так задыхался, что кинёшь всё и сбежишь. Ан нет — ипотека заботит, — усмехнулась она. — Ладно. Квартиру оставь мне, но верни половину выплат. Я к отцу перееду — он один, старый уже.
— Какая ты расчётливая, — вздохнул Леонид. Он мечтал о кинокарьере, ходил на кастинги, подрабатывая охранником. Всё, что зарабатывал, отдавал ей, не вникая. А теперь — проценты, договора, бумажки.
Он хотел свободы, а получил бухгалтерию.
— Бери квартиру, деньги — когда сможешь. Я не монстр, — сказал он пафосно, будто дарил ей дворец.
— Спасибо. Кстати, у тебя кто-то есть? — равнодушно спросила она.
— Не важно, — многозначительно пробормотал он. Пусть думает, что он востребован.
Ушёл с чувством победы. Свобода! Творчество без сковородок и упрёков.
Полгода спустя…
Леонид топтался у знакомой двери. Всё пошло наперекосяк. Жизнь с матерью превратилась в ад: пилила за развод, гнобила за неудачи, выгоняла, когда приводил девушек. Даже официантка Катя сбежала после её тирады.
Мать оказалась хуже Алевтины. В разы хуже.
А потом — ультиматум: «Ищи работу, а не киношные грёзы». И тут звонок от Али — предложила закрыть вопрос с квартирой и разводом.
Он отрепетировал покаянный тон, трагичный взгляд…
Нажал звонок.
— Заходи, — встретила его Алевтина. Выглядела… сияющей. Или ему показалось.
Он вошёл на кухню — и обомлел.
У плиты стоял мужик в трениках, жарил мясо. На столе — пачка рублей.
— Ты кто? — прохрипел Леонид.
— Сергей, — бросил тот, не отрываясь от плиты.
— Аля, можно поговорить? — взмолился он.
В комнате он зашипел:
— Это что за тип?
— Ужин готовит, — спокойно ответила она.
— А я?
— А ты ушёл.
Тишина. Густая, как смола.
— А если я… вернусь?
— Куда? Место занято. Серёжу не раздражает моя «приземлённость». Ему нужны семья, дети, домик в деревне. Женимся, как только развод оформят.
— А ты?
— И я.
— А я?! — взвыл он. — Чем он лучше?
— Тем, что ты кормил меня обещаниями. А он — ужином.
Всё.