Последний пирожок бабушки Анфисы: повесть о забытых обещаниях
На самом краю глухой деревушки под Псковом, в избе с покосившимися ставнями, доживала свой век Анфиса Семёновна — все в округе звали её просто Семёновной. Имя её за давностью лет стёрлось из деревенской памяти, но почтение к старухе оставалось неизменным.
Ей шёл девяносто пятый год, а она всё держалась крепко: и скотину сама кормила, и грядки полола, и в горнице чистота стояла такая, словно не одна бабка тут копошится, а целый полк прислуги. Белоснежный платочек, выглаженный передник, выскобленные половицы, оконца, что глядели в мир кристально чисто — Семёновна была из тех, кто умел прожить жизнь с достоинством.
После кончины супруга, случившейся добрый десяток лет назад, осталась она одна. Трое детишек — сын Григорий, дочери Варя и Оля — давно разъехались по городам, как семена одуванчика по ветру. Внуки повзрослели, обросли своими хлопотами и вспоминали о деревенской старухе лишь изредка. Разве что на Пасху да на Рождество телефонный звонок раздастся.
Но она не роптала. Понимала: у каждого своя жизнь. А ей… Ей лишь бы коз доить да пироги печь, да верить, что всё это не напрасно.
Подарки, что возвращаются
— Здорово, Семёновна! — заглянула как-то соседка Дуня с внучкой. — За молочком пришли! Наш Степка только твоё пьёт, из магазина — нос воротит!
— Ах, родненькие мои! Нате-ка пирожок с малиной — Степанушка ведь их обожает.
— Спасибо, бабуль! — засияла девчушка.
— Балую вас, грешница, — усмехнулась Анфиса. — Да кого же мне ещё баловать, как не ребятишек? Мои-то всё не едят, всё некогда… Вот намедни сосед Егор гостинцы назад привёз — мол, не взяли. Ни пироги, ни творог, ни соленья — “не употребляем”. А я-то, словно юродивая, старалась…
Соседки переглянулись. Все знали: сын наведывался раз в год — начальство на охоту привозил. Внук с товарищами на майские нагрянул, ночь орали, бутылки били. К утру — будто и не бывали. А дочери лет семь уже не появлялись. Внуки их, маленькие, всё лето у бабки пропадали. Теперь — и след простыл, где-то по заграницам шляются.
— А козочки-то как? Не тяжело с ними? — спросила Дуня.
— Да как без них? Они мне и жизнь продлевают. Без дела — день за днём в землю смотришь. А с ними — и подняться надо, и подоить, и напоить… Движение — оно и есть жизнь, Дунюшка.
Грядки, что стали не нужны
Летом Анфиса, как водилось, копошилась на огороде. Всё как по струнке: лук, морковь, свёкла, огурцы… Ни сорняка. Но соседи приметили: старуха всё чаще останавливается, тяжело дышит.
Однажды свалилась — сердце прихватило. Попросила Дуню: позвони детям, скажи — мать плоха. Та позвонила. Но никто не приехал. Ни Григорий, ни Варя, ни Оля. Лишь гудки в трубке.
Соседи выхаживали бабку всем миром. Егор лекарства достал, Дуня коз доила, ещё одна соседка щи варила. Анфиса смущалась — не привыкла быть обузой.
Осовсем ослабела. Написала письмецо:
“Заберите меня. Не могу больше одна…”
Ответа не было. Будто в воду кануло.
Последний пирог
К концу лета решила: хватит. Коз отдала Дуне. Картошку не сажала — впервые за шестьдесят лет. Сидела у окна, смотрела на заросший бурьяном участок — землю, что когда-то боготворила, а теперь не могла и лопату поднять.
Как-то нашла в чулане старые ученические тетради. Вырвала чистый лист, долго выводила буквы. Каждую — через боль, каждое слово — сквозь слёзы. Потом положила записку на стол, рядом — свёрток с рублями.
…Шли дожди. Неделю из трубы не поднимался дым. Соседи встревожились.
Зашли — а бабка лежит, укрытая пледом, будто спит. Только больше не проснётся.
Позвонили детям. Без ответа. Написали. Тишина.
Похороны устроили всем селом. Дуня, Егор, ещё четверо. Бабы пироги пекли, мужики гроб мастерили. Как для родной.
Дети приехали на третий день, когда всё уже было кончено. Получили от соседей ключ, молча вошли в дом.
На столе — вышитая скатерть. На ней — свёрток с деньгами и письмо.
“Детки мои родные — Григорий, Варвара и Ольга.
Наконец-то вы вместе. Не ссорьтесь, держитесь друг за друга. Хозяйство раздала. Иконы — в храм, если не заберёте. Пса моего — к Егору, он добряк. Избу продайте, деньги поделите. Прощаю и прощаюсь.
Мать.”
Забытый холмик
Избу заколотили. Окна и двери забили досками. Пса выпустили на улицу.
Уехали. Больше в деревню не возвращались.
Дом зарастал лопухами и крапивой. Никому не нужна была старая изба на отшибе.
Могилка Анфисы Семёновны зарастала так же — тишиной и полынью. Но Дуня, когда шла мимо погоста, всегда заходила. Полола траву, цветы сажала.
— Много ты добра мне сделала, голубушка… — бормотала она. — Хоть могилку твою не оставлю…
Так уходят те, кто всю жизнь отдал детям. Кто любил до последнего вздоха. Но порой — в пустоту.
Без “спасибо”.
Без последнего “мам”.
Без звонка.
А изба стоит. Одинокая. С занавесками, что когда-то белели, и запахом варенья, застывшим где-то в прошлом веке.