В один октябрьский вечер, когда дождь уже переходил в мокрый снег, служба в храме подходила к концу. Народу оставалось мало — кто захочет выходить в такую погоду?
Церковь потихоньку пустела. От сквозняка пламя свечей колыхалось, клубился тонкий дымок. Когда затихло шарканье шагов, Марфа осталась одна.
Она вышла из-за прилавка свечной лавки, обошла пустой храм, гасила свечи, смахивала воск с подсвечников. Погасила лампадки у икон. Узкие окна с мутными стёклами пропускали лишь тусклый свет фонарей. Горела лишь одна лампочка над лавкой, да позолота на окладах поблёскивала.
Из придела вышел батюшка Арсений в чёрной куртке поверх рясы.
— Сторож пришёл? — спросил он, поравнявшись с Марфой.
— Нет ещё. Передать что-то?
— Не надо. До завтра, — кивнул он и направился к выходу.
Марфа взяла ведро и швабру, стала мыть пол. Любила, когда утром храм встречал чистотой. Вдруг потянуло сквозняком, дверь захлопнулась. Она обернулась. Сторож перекрестился на дверь, молча кивнул и прошёл в свою каморку. Голоса его Марфа ни разу не слышала, хоть батюшка и говорил, что он не немой.
Проверила лампадки, окинула взглядом иконы, прошептала: «Отче Николае, моли Бога о нас…»
— Ухожу! — крикнула сторожу, и эхо разнеслось под сводами.
Выключила свет, вышла на крыльцо. Шагов не слышно, но засов лязгнул — сторож запер дверь. И тут… тихий писк.
Марфа наклонилась, ожидая увидеть котёнка, но в темноте белел свёрток.
— Дитя?! Кто ж тебя здесь оставил? — Она подняла лёгкий узел, отогнула край — крохотное личико, сморщенное, как яблочко.
— Господи, разве у матери сердце есть, коль бросила в такую погоду?
Задумалась: стучать в храм? Звонить в полицию? Но, поддавшись порыву, решила отнести домой, потом батюшке позвонит.
Не успела сделать шага — из темноты метнулась женщина.
— Отдайте! — вырвала у неё свёрток.
По голосу — сама ещё девчонка.
— Твоё дитя? Грех бросать! А ну как замёрз бы? — строго сказала Марфа.
— Не бросила… на минутку… — всхлипывала та.
— Чего ж в храм не занесла?
Женщина молча повернулась.
— Есть куда идти? — крикнула Марфа ей вслед.
Та замедлила шаг.
— Вижу, некуда, — прошептала Марфа. — Постой! — догнала её. — Пойдём ко мне. Тут рядом. Видишь, ребёнок плачет — или есть хочет, или мокрый.
Девушка пошла за ней. Всю дорогу Марфа болтала — и про умершего мужа, и про то, как детей Бог не дал, и про соседку, у которой памперсы можно взять…
В квартире гостья вся дрожала, губы посинели.
— Давай ребёнка, а ты раздевайся. Тапки надевай.
Развернули свёрток — крохотная девочка дрыгала ручонками.
— Есть хочет. Прикрой пока, я к соседке схожу, — сказала Марфа.
За памперсами соседка Люба удивилась:
— У тебя что, ребёнок завёлся?
— Родственница приехала… сумку украли.
Вернулась — гостья кормила малышку грудью.
— Молоко есть? Хорошо. А то смеси — золото сейчас.
Пока девушка ела суп, рассказала: из роддома выписалась, а жить негде, общежитие не пускают.
— Думала, с моста прыгнуть… а у храма ноги отнялись. Ребёнка положила, чтоб скорее нашли…
— А родители?
— Мама замужем… Отец ребёнка денег на аборт дал…
— Живи у меня, — сказала Марфа. — Бог вас мне послал.
Прошло пятнадцать лет.
— Мам, платье в талию надо ушить? — Вероника крутилась перед зеркалом.
— И так сяде— Сидит прекрасно, — Лидия обняла дочь, — только жаль, бабушка Наталья не дожила…