Мать выбрала мужчину… а не меня
До сих пор не укладывается в голове, как всё пошло под откос. Как вышло, что женщина, бывшая моей опорой, моим единственным человеком, вдруг одним махом перечеркнула всю нашу жизнь. Ради него. Ради человека, чья тень не стоит даже её старой улыбки.
Мама родила меня поздно, в 35. Говорила, что я — её свет, её «дитя для души». Отца не было: в свидетельстве прочерк, да и сама она ни разу не обмолвилась, не дала намёка. Жили скромно, но душевно. Без роскоши, зато с бесконечными чаепитиями, разговорами до утра, смехом под старые фильмы. Она работала в конторе, а вечерами мы лепили пельмени или спорили о книгах. Я верила — так будет всегда. Никаких мужчин, никаких перемен. До шестнадцати лет — казалось, это навеки.
Но потом возник он. Геннадий. Сослуживец из бухгалтерии. Она пришла однажды с работы с блеском в глазах — и я сразу поняла. Через месяц уже были тайные звонки, новые духи, смех вполголоса. Я радовалась, честно. Но внутри сидела какая-то тяжесть. И, как оказалось, не зря.
Однажды она просто объявила: «Переезжаем к Геннадию. У него трёшка, тебе свою комнату выделим». Я пыталась возражать — не из-за ревности. А потому что видела: с ним что-то нечисто. Он смотрел на меня будто на вещь, отвечал сквозь зубы. Но мама лишь качала головой: «Ты не понимаешь, я наконец счастлива». Пришлось смириться.
Сначала всё было тихо. Мы существовали, как чужие: он — в своём углу, я — в своём, мама — между нами. Потом они расписались. За день до моего последнего звонка. И начался ад. Он перестал натягивать маску — если раньше просто морщился, то теперь орал, унижал, командовал.
«Две тётки в доме, а щей не сварили? Ты что, в конторке своей зарплату просираешь?» — рычал он. Рвал её сумки, вычитывал сообщения, запрещал краситься. Мама плакала, а он потом приползал с розами. И по новой. Я умоляла: «Уйдём, я помогу, мы справимся». А она лишь шёпотом: «Ты ещё мала. Я люблю его».
Любит… Так сильно, что в итоге он запретил ей платить за мой вуз. Мама сдавала нашу хрущёвку, копила, я мечтала о журфаке. Дни и ночи за учебниками. Не добрала баллы — но была надежда на её сбережения.
А он заявил:
«Бабе институт — зачем? Замуж выйдешь — пусть муж кормит. А ты, мамаша, плиту топчи».
Я взорвалась. Вылила на него всё. Собрала рюкзак и хлопнула дверью. Мама… Даже шагу не сделала за мной. Назвала дрянью и велела извиниться перед Геннадием.
Я не извинилась. С тех пор — ни слова. Она растворилась в нём, как сахар в чае. Говорит его фразами, смеётся его смехом, даже ругается теперь так же — грязно, по-хамски. Если звонит — голос чужой, плоский. Будто я не дочь, а случайная попутчица.
Я сдалась. Поняла: мамы больше нет. Та, что пекла блины и гладила мне волосы, когда болела, — умерла. Умерла в тот день, когда выбрала его. Её предательство — моя рана. Но я не дам ей съесть меня заживо.
Пусть живёт, как хочет. Но когда останется одна — пусть помнит, кого променяла на своё жалкое счастье.