Галина сидела у окошка, разглядывая уличную суету. Автобусы скрипели тормозами в унисон, пешеходы спешили по своим надобностям, а она всё думала о письме. Чёрный конверт с золотой каймой уже день лежал на кухонном столе, нераспечатанный.
Мам, ты чё околела? пророкотал Мишка, вваливаясь в квартиру как лошадь и швыряя сумку в угол. Опять грустим? Давай жрать, я уже пузо подвел.
Погоди, погоди, вздохнула Галина, не отрываясь от окна. Котлеты в холодильнике, разогрей сам.
Сын остановился, присмотрелся внимательнее. Мать казалась слишком скованной.
Чего случилось? Миша придвинулся. Смотришь… ну, не в себе что ли.
Да так, письмецо одно, обернулась Галина. Думаю, вскрывать али не вскрывать.
Какое письмо? От кого?
От нотариуса. Из Питера.
Мишка нахмурился. Письма от нотариусов редко сулят конфетку. То долги, то суды, то ещё какой геморрой.
А чего там может быть? осторожно спросил он.
ХЗ. Может, тётя Леля что оставила. Она ж в Питере жила последние годки, квартирка была. Но мы с ней и так… лет десять ни гу-гу.
Галина поднялась, прошла на кухню. Конверт всё так же лежал на столе, будто хихикал над ее нерешительностью.
Мам, может, таки распечатаем? Миша схватил конверт. Чего гадать-то? Правда все равно крышка не спасёт.
От правды подчас только хуже, буркнула мать. Вдруг там обязательства, её долги? Неохота себе проблем на голову.
А может, друг?! Миша уже готов был рвать бумагу, но мать махнула рукой: стой.
Подожди. Дай раскинуть мозгами.
Раскидывать особо было нечего. Тётя Алевтина Петровна приходилась Галине двоюродной сестрёнкой. Росли в одном дворике, да разошлись по жизни. Леля слиняла в культурную столицу после института, выскочила замуж, работала в каком-то НИИ. Детей не нажила, мужика схоронила рано. А Галина сидела в родной Калуге, родила Мишку, мужа потеряла, пахала всю жизнь в садике воспиталкой.
Виделись последний раз на дедушкиных поминках, аккурат лет десять назад. Тогда Леля показалась ей чужой, питерской мадам в норковой шубе, свысока глядевшей на захолустную родню.
Ладно, вскрывай, махнула наконец Галина. Только если там фигня я предупреждала!
Миша аккуратненько вскрыл конверт, вытащил бумаги. Пробежал глазами первые строки и аж присвистнул.
Мам, тут пишут… тётя Леля завещала тебе квартиру в Питере!
Чего?! Галина едва не уронила чашку. Какую квартиру?!
Двушку, возле метро Купчино. И счётик банковский… Листал Миша, глаза таращил всё шире. Мам, там сумма… вменяемая.
Галина плюхнулась на стул, ноги вдруг подломились.
Не верю! Мы же едва общались. За что мне такое?
А тут записка от неё. Ручкой, сунул Миша матери листок.
«Галка, коли читаешь это значит, я уж там, где не трепут. Знаю, мы отдалились, и вина в основном на мне. Всё откладывала на потом, думала, время есть. А оно-то и кончается внезапно. Квартира пусть будет твоей. Ты всегда жила для других, добрая. Самое время подумать и о себе. Твоя Лёля».
Галина читала записку раз за разом, не веря глазам. Слёзы сами покатились по щекам.
Вот как же вышло-то? прошептала. Помелась, а я и не в курсе. Не на поминках была, не пошла…
Мам, не терзайся. Откуда ж ты знала? Миша обнял мать. Может, она и не хотела оповещать. Люди так иногда предпочитают.
Да почему мне-то?! Родни же поближе хватало.
Видать, не та родня. Или она тебя понимала лучше, чем ты её.
Галина перечитала ещё раз. «Самое время подумать и о себе». Когда она в последний раз думала о себе? Кажись, никогда. Сперва родителям посидела, потом Мишку растила в одиночку, пахала за троих. А теперь сын сам большой, скоро и своё гнёздышко совьёт.
А теперь че с этим добром делать? растерянно спросила она.
Для начала съездим в Питер, глянем общагу. Бумаги оформим по уму. Миша уже прыгал от идей. Мам, ты осознаешь жизнь-
А глядя на детей, резвящихся в снегу под окном, Галина Владимировна подумала, что, может, и она кому-то когда-нибудь так же неожиданно преподнесет счастье вроде бы из ничего, а на поверку целую жизнь.