Однажды тёмным осенним вечером, когда за окном хлюпало и моросило, я осознала, что в моём животе поселился наследник.
Что это именно сын, а не, скажем, ленточный червь, я поняла сразу. И со всем энтузиазмом принялась его культивировать. Пичкала его витаминами, заставляла глотать рыбий жир, а он в ответ только елозил и икал, будто издеваясь. Через пять месяцев мой живот раздуло до размеров мяча для водного поло, а сам проказник дрыгался так, будто репетировал брейк-данс.
Я с гордостью носила этот живот, принимая поздравления и мандарины. Ела их прямо с кожурой, изображая утончённую улыбку, хотя внутри содрогалась от ужаса перед родами.
Мы с сыном вечерами слушали Чайковского, икали в унисон под “Времена года”, а потом наступил момент, когда я застала себя за тем, что лижу аквариумный камень, обросший водорослями. Это не я хотела это он приказал.
На седьмом месяце я поглощала сырую гречку килограммами, будто готовилась к голодной блокаде. На восьмом влезала только в бабушкин халат и клетчатый комбинезон, из-за которого меня можно было принять за жену Чебурашки.
К девятому месяцу я уже не видела свои ноги, определяла время суток по ритму икоты сына, жевала сигаретные фильтры (на всякий случай), грызла сухую глину (от прыщей, знаете ли) и свято верила бабе Зине с первого этажа, которая авторитетно заявила, что если я подстригу волосы сын проживёт меньше.
Я закупила коляску, кроватку, гору памперсов, вазелин, газоотводную трубочку (на случай, если надумает мучиться), велосипед (потому что “а вдруг сразу поедет?”), двадцать пелёнок (которые тут же начала гладить с двух сторон). Муж к тому времени уже переселился в другую комнату.
Срок подошёл 12 июля. Я собрала два пакета: в одном зубная щётка, носки и жетоны для телефона (на всякий пожарный), в другом голубой чепчик, распашонка и соска-бегемотик.
16 июля я перебрала с рыбьим жиром и устроила себе двухдневный карантин в туалете.
19 июля меня накрыло желание плакать. Я засела в кресло, достала “Тетрис” и начала сливаться на уровне 3, тихонько всхлипывая. Через час меня обнаружил папа. Посмотрел, потёр подбородок и молча вышел.
Ещё через час приехала “Скорая”. Я вцепилась в мужа, заревела, он посинел и сел мимо стула.
Сын решил: хватит.
В роддоме меня взвесили, заглянули во все возможные и невозможные места и объявили, что рожу к полуночи. Было семь вечера.
В лифте я опять расплакалась. Нянечка-старушка бодро пообещала не ложиться спать, пока не отвезёт нас с сыном в палату.
На кушетке я лежала, скучала, считала схватки, а врачи разводили руками:
Шейка на пять сантиметров, воды не отошли… Почему не рожаем?!
Я икнула в ответ. И тут же поняла, что подо мной растекается тёплая лужа.
Рожаю!!! завопила я, но врачи лишь кивнули и ушли.
Акушерка утешила:
Завтра побежишь по коридору сосиской.
Я хотела ответить, но тут меня скрутило так, что позвоночник затрещал.
Три часа спустя я лежала в поту, кусала руки и слышала, как практикантки обсуждают:
Порвётся?
Фиг там.
Голова уже выглядывает…
Надо Елену Петровну позвать.
Я аж подпрыгнула: голова?! Где?!
Руки сами потянулись вниз, но меня одёрнули:
Куда лезешь? Инфекцию занесешь!
Цвет волос видно?! выдохнула я.
Тёмные.
Пришла врач, велела лезть на кресло. Я тужилась так, что, кажется, треснула.
Хлюп.
Тишина. И вдруг на живот мне кладут что-то тёплое, мокрое, живое. Оно ползёт!
Сын… выдохнула я, накрывая ладонями маленькое тельце.
Мне показали его морщинистого, красного, но самого красивого.
Андрюшка! вырвалось у меня. Хотя мы хотели Никиту… Но он же явно Андрюша!
На часах ровно полночь.
Мне подали телефон. Я прошептала:
Пап, у нас сын. Маленький, крикливый и смущённо добавила: Мы ошиблись… Это не Никита. Это Андрюша. Наш.