Зимним вечером в маленьком городке под Рязанью разыгралась одна удивительная история. Муж ушёл на ночную смену, а я осталась дома с нашим двухлетним сыном Артёмкой. Малыш никак не хотел засыпать — крутился, капризничал, требовал играть. Я, устав от уговоров, махнула рукой: ладно, пусть ещё немного повозится, а сама отправилась на кухню — чайник вскипятить.
Не успела я снять с полки любимую кружку с медведями, как из комнаты донёсся испуганный рёв. Сердце ёкнуло, и я рванула к сыну. Артём стоял посреди ковра, весь трясясь от рыданий и судорожного кашля.
— Что случилось, зайка? Где болит? — я опустилась перед ним на колени, обнимая его дрожащие плечики. Но он только закашлялся сильнее, красный от напряжения, слёзы ручьями катились по щекам.
И тут меня осенило. Вдруг он что-то проглотил? Попыталась раскрыть ему рот — но он стиснул зубы, как ракушку. Совсем ещё зелёная мама (мне-то всего двадцать два было), я растерялась. Руки дрожали, в висках стучало. Уговаривала, тормошила, даже рявкнула от страха — бесполезно. Артём хрипел, ловил воздух, как выброшенная на берег рыбка…
Я бросилась к телефону. Набрала «03». Тишина. Ещё раз — та же чёрная бездна в трубке. Мобильников у нас не водилось — на зарплату мужа да детские пособия даже на хлеб с маслом считали копейки. В отчаянии я прижала сына к груди и разревелась. В голове стучало одно: «Господи, ну помоги же…»
Верующей я себя не считала. В церковь заходила разве что на Пасху — свечку поставить. Молитв не знала, но в тот момент заговорила с Богом просто, по-деревенски: «Спаси моего мальчишку…»
И вдруг — звонок в дверь.
Я рванула в прихожую, сердце колотилось: может, муж с работы вернулся? Но за дверью стоял незнакомый мужчина лет сорока. Он хотел что-то сказать, но, увидев моё перекошенное лицо, замер.
— Что случилось? — спросил он, и в его голосе была такая твёрдость, что я, запинаясь, выпалила всё, даже не приглашая войти.
Он молча шагнул мимо меня, подошёл к Артёму, присел рядом и начал что-то тихо говорить. И — о чудо! — сынок перестал захлёбываться, дыхание выровнялось. Потом мужчина разжал его кулачок и показал мне крошечную стекляшку.
— Бусинка.
Тут-то я и вспомнила: на прошлой неделе порвались мои любимые бусы. Почти все бусины собрала, а одну, видно, Артёмка утащил.
Мужчину звали Виктором. Как выяснилось, он детский врач — работал в реанимации. В тот вечер его машина заглохла прямо у нашего подъезда. Без телефона он решил зайти в ближайшую квартиру — позвонить знакомому автомеханику. (Подъезды тогда не закрывались, а наша дверь была первой у лестницы.)
Звонить, правда, так и не пришлось: как потом объяснили, из-за аварии на линии телефоны во всём районе отключились. Но когда Виктор, выпив у меня чаю (я еле уговорила его задержаться), вышел к машине — та завелась с пол-оборота. Без причины.
С тех пор я твёрдо знаю: это был не просто случай. Это был знак. Сейчас я хожу в церковь, ставлю свечку за здравие раба Божьего Виктора. А когда вижу, как Артёмка смеётся, всегда вспоминаю тот вечер, когда Бог постучался в нашу дверь — не в облаках, не в громах, а вот так… поNмеручному.**