Тучи снова нахмурились. Уже несколько ночей подряд небо хмурится: грохочет, стучит, будто кто-то с небес сбрасывает огромные валуны прямо на землю. Я и мама проснулись в одно мгновение. Она быстро укутала меня в плед, прижала к себе и повела в ванную.
Когда начинается этот жуткий рёв, мы всегда прячемся здесь — в самой маленькой комнате нашей хрущёвки, рядом с тазиком и старыми полотенцами. Мы сели на холодный кафель. Мама шёпотом читала молитву. Я следил за её губами — они дрожали, но она продолжала шептать: чтобы я, её маленький Ванюшка, был здоров, чтобы снова наступила тишина… чтобы закончилась война.
Я до конца не понимаю, что такое война. Но знаю одно — папа там. Там, где она идёт. А ещё я знаю, что из-за неё небо стало сердитым и шумным. Так мне сказали ребята во дворе. Правда, я их давно не видел — мама не пускает меня гулять. Сама она выходит только раз в день — за хлебом.
Я сидел, слушал её молитву. Мне стало немного тоскливо… и одиноко. Я вспомнил про Тошу — моего плюшевого медвежонка. Он всегда помогал мне, когда было страшно.
— Мам, принеси Тошу, пожалуйста, — попросил я.
Она посмотрела на меня, крепко обняла.
— Сейчас?
— Да, я хочу его обнять. Он поможет.
Мама всегда выполняла мои просьбы. Даже две порции мороженого за день — и то разрешала. Она кивнула, улыбнулась и сказала:
— Только сиди тут, хорошо?
Я кивнул. И стал ждать.
Прошло, наверное, несколько минут. Вдруг земля застонала. Раздался такой грохот, что весь дом содрогнулся. По полу покатилась отвалившаяся плитка. Мне стало страшно. Очень. Но мама велела не выходить, и я остался. Я начал считать — от одного до ста. Хотел дойти до двухсот, но забыл, что идёт после ста. Мама говорила, что когда мне исполнится семь и я пойду в школу, я всё выучу. Я жду этот день.
Я снова начал считать, но мама не возвращалась. Я позвал её. Сначала шёпотом, потом громче. Никто не ответил. Тогда я, дрожа, выбрался в коридор.
В воздухе висела пыль, как густой смог. Всё было усыпано обломками. Я подошёл к комнате, где мы смотрели мультики. Там лежала стена. Половина потолка рухнула. Где-то под завалом должен был быть Тошка… и, может быть, мама.
Я хотел закричать, но вспомнил: когда небо гневается, кричать нельзя.
Я подумал, что мама испугалась и выбежала на улицу. Наверное, она ждёт меня там. Я должен её найти.
Я заметил, что её тапочки остались в прихожей. Значит, она убежала босиком. Я накинул куртку и вышел во двор.
На улице было темно и пугающе. Холод пробирал до костей. Я огляделся — и не узнал свой двор. Всё изменилось. Один дом превратился в руины. У другого не было стены. Магазин, где мама покупала хлеб, почернел и опустел.
— Наверное, ночью всё всегда так выглядит, — подумал я. — Или это сделала война…
Если война так злобно всё разрушает — почему её никто не остановит? Почему взрослые молчат и боятся? Почему её не поставят в угол?
Если бы война была рядом — я бы пнул её изо всех сил. Я бы крикнул: «Убирайся отсюда! Ты злая и несправедливая!» И она бы испугалась. Потому что я не боюсь.
Я дошёл до площади, где раньше кормили голубей. Сегодня их не было. Я поднял глаза — и увидел: с неба падает звезда. Настоящая. Яркая. Не такая, как остальные. Она будто летела прямо ко мне.
Я знал: когда падает звезда — надо загадать желание.
Я встал на колени. Так, как делает мама, когда молится. Закрыл глаза.
— Пусть мама найдётся. И Тошка тоже. И пусть война исчезнет навсегда.
Больше мне ничего не нужно.
*Иногда самое сильное желание — это просто вернуть то, что уже было.*