Послеполуденное солнце мягко опускалось к горизонту, заливая золотистым светом уютный дворик, огороженный высоким кованым забором. Под раскидистой кроной старой липы сидел Николай Семёнович. Эта скамейка у главного входа была его любимым местом — отсюда он видел всех входящих и выходящих, словно летописец, наблюдающий за потоком забытых судеб.
Он откинулся на спинку, вытянув уставшие ноги. Лёгкий ветерок шевелил его седые волосы, словно шаловливый мальчишка. Глаза были полуприкрыты, но слух оставался острым. И потому он сразу уловил, как за воротами с тихим шелестом резины остановилась машина.
Приоткрыв веки, Николай Семёнович взглянул в сторону дороги. Тонированные стёкла дорогого внедорожника скрывали пассажиров. Через мгновение задняя дверь распахнулась, и на тротуар выпрыгнул плотный мужчина в кожаном пальто.
— Выходи, мам, приехали. Здесь очень хорошо, — проговорил он с наигранной бодростью, заглядывая внутрь автомобиля.
Из салона, медленно переставляя трость, вышла пожилая женщина. Невысокая, сгорбленная, с лицом, в котором читалась усталость.
— Ваня, возьми сумки и проводи меня до приёмной… Мне ещё надо успеть по делам, — добавил он, даже не взглянув на неё.
— Мам, не копайся, я опаздываю, — буркнул мужчина, хлопнув багажником.
Николай Семёнович усмехнулся в усы. *«Ну здравствуй, новенькая… ещё одна брошенная душа, словно ненужный чемодан»*. Сердце кольнуло знакомой болью, и он машинально потянулся за таблеткой в карман.
Через несколько минут дверь приёмной захлопнулась. Ваня выбежал наружу, вскочил в машину и уехал, не оглянувшись.
Старик закрыл глаза, и перед ним мелькнуло прошлое — его Люба, живая, тёплая, шептавшая ему по утрам ласковые слова. Вместе они мечтали уйти в один день, чтобы не знать разлуки.
Но однажды утром он нашёл её — с открытыми, но пустыми глазами.
Мир перевернулся. Он перестал есть, перестал топить печь, просто лежал в тишине, пока соседка не вызвала телеграммой сына.
Сын приехал на третий день.
— Батя, не тащи лишнего, купим новое. Поедешь ко мне, отдельную комнату выделим, — уговаривал он, складывая вещи отца в сумку.
— Рамку с Любой помоги снять, — только и сказал Николай Семёнович.
— Зачем она тебе? — вздохнул сын, но, увидев его взгляд, молча снял фотографию со стены.
Невестка встретила их сжатыми губами.
— Вовка, ну ты же понимаешь… Отец один остался, — шептал сын на кухне.
— А у меня что, гости пусть на полу спят? — язвительно бросила она. — Тебе в голову не пришло отвезти его в интернат? Кто за ним ухаживать будет? Я? Ни за что!
Николай Семёнович услышал. Вышел в коридор, оперся о дверной косяк:
— Вова, она права. Оформляй документы. Дом продашь. Только не ссорься.
— Вот видишь! — обрадовалась невестка. — А ты упрямый, как твой дед. Проходите, Николай Семёнович, чай пить будем.
Он провёл ладонью по лицу, будто стирая воспоминания. Поднялся со скамейки и направился к корпусу — проведать новенькую.
Женщина сидела на стуле у двери. Маленькая, в скромном платочке, который то сжимала в руках, то гладила. Губы дрожали, но она сдерживала слёзы.
— С переездом… — неуверенно начал Николай Семёнович. — Меня Николай Семёныч зовут. А вы как?
— Анна… Васильевна, — прошептала она.
— По своей воле или как? — тихо спросил он, но во взгляде читалось: *«Я знаю правду»*.
— По своей, конечно. Сын у меня — большой начальник, внук в юристы идёт. Всё у нас хорошо, — говорила она, словно оправдываясь перед самой собой.
*«Бросили»*, — подумал старик. *«А она защищает их до последнего»*.
— Я тут ненадолго… Сколько за мной приедут. Я не привыкла без дела сидеть, — продолжала она, сжимая платок.
Слёзы подступали, но она глотала их. Николай Семёнович встал:
— Всё наладится. Отдохните пока. Я пойду пройдусь…
Он не оглянулся. Не смог.
Утром в коридоре — шум. Сосед по палате бросил небрежно:
— Новенькую увезли. Ночью сердце остановилось.
Николай Семёнович сел на кровать, отвернулся к стене. Молча.
— Отмучилась… — прошептал он, перекрестился и зажмурился.
А за окном вставало солнце. Оно робко касалось подоконников, будто извиняясь, что снова осветило мир, в котором брошенных стало на одного человека больше.