Когда-то давно, в славном городе Твери, жила-была бабушка по имени Агафья Петровна. За плечами у неё были долгие годы труда, а в сердце — любовь к единственной внучке Дашеньке. В тот день она спешила к школе, каблуки её туфель отбивали чёткий ритм, будто напоминая о давно ушедшей молодости, когда мир казался добрее, а люди — благодарнее. Радость переполняла её: наконец-то она купила квартиру — пусть небольшую, зато свою, в новом доме на окраине. Светлую, с пахнущей краской кухней и окнами во двор — для Агафьи Петровны это была не просто жилплощадь, а символ независимости.
Два года она к этому шла: экономила, продала старую избу в деревне, что когда-то строила с покойным мужем, да дочка немного помогла, хотя и своих забот хватало. Молодая семья, кредиты — но Агафья Петровна знала: отдаст каждую копейку. А теперь, с пенсией в десять тысяч рублей да своей крышей над головой, могла и вовсе не беспокоиться.
У школьных ворот её уже ждала Дашенька — восьмилетняя радость, ради которой она и перебралась в город. Поздний ребёнок у дочери — родила в сорок, вот и попросила мать помочь. Агафья Петровна забирала девочку из школы, кормила борщом, гуляла до вечера — а потом шла к себе. Квартира, правда, была записана на дочь — мошенников боялись, но в душе бабушка считала её своей.
И вот они шли домой, взявшись за руки, как вдруг девочка остановилась и посмотрела на неё большими глазами:
— Бабуля… мама сказала, что тебя надо отправить в богадельню…
Словно нож в сердце. Агафья Петровна замерла, будто подкошенная.
— Что ты сказала, Дашенька? — выдохнула она, едва слышно.
— Ну… туда, где все старушки живут. Мама говорила, что тебе там будет весело…
Всё внутри сжалось. Агафья Петровна попыталась улыбнуться, но губы предательски дрожали.
— А откуда ты это знаешь?
— Я слышала, как мама с папой говорили на кухне. Они уже договорились с какой-то тётенькой. Только тебя пока не повезут — подождут, пока я подрасту. Ты же маме не скажешь, что я тебе рассказала?
— Конечно, ласточка… не скажу, — пробормотала она, с трудом поворачивая ключ в замке. — А я… я плохо себя чувствую, прилягу немного. Ты переодевайся, хорошо?
Дашенька умчалась в комнату, а Агафья Петровна опустилась на диван, даже пальто не сняв. Перед глазами плыло, а в ушах стоял всё тот же детский голосок: богадельня… весело… договорились…
Через три месяца она собрала узелок. Без криков, без упрёков. Просто в один пасмурный день закрыла за собой дверь и больше не вернулась.
Теперь Агафья Петровна живёт в деревне Подлипки, снимает горницу у старой подруги Насти. Воздух здесь чище, да и люди душевнее. Копит на крохотный домик — пусть хоть и ветхий, зато свой. Соседки помогают, кто картошкой, кто добрым словом. Правда, некоторые качают головами:
— Да поговорила бы с дочкой! Может, ребёнок фантазирует?
— Не фантазирует, — твёрдо отвечает Агафья Петровна. — Я дочь свою знаю. Ни звонка, ни письма — с тех пор, как уехала. Значит, правда. И пусть догадывается, что я всё узнала. Я не звонила. И не буду. Виноватой себя не чувствую…