Отец вспомнил обо мне… когда почуял запах бабушкиного наследства
Моя жизнь никогда не была лёгкой, но настоящий удар обрушился на меня не из-за детства без родителей, а из-за внезапного появления человека, которого я когда-то звала папой — после пятнадцати лет молчания. И пришёл он не с извинениями, не с подарками. С единственным словом: «Дели».
Родители развелись, когда мне было четыре. Мама утонула в водке, суд отобрал у неё права, а отец, не справившись с ролью родителя, отвёз меня к своей матери в забытую богом деревню под Вологдой. Сам он остался в городе, наведывался редко — раз в полгода, а то и реже.
Я пошла в сельскую школу, научилась копать картошку, штопать на старой «Зингер», ловить карасей, вязать банные веники и варить смородиновое варенье. Жизнь с бабушкой была небогатой, но честной. В третьем классе отец приехал с чужой женщиной. Меня выставили на улицу. Вернулась — в доме только бабушка, сидит в кресле, взгляд пустой.
— Где папа? — спросила я.
— Не придёт больше, Любонька, — только и сказала она.
И правда — не пришёл. Завёл новую семью, стёр дочь из памяти. Мы с бабушкой жили вдвоём. Я не страдала — у меня была она. Твёрдая, тихая, мудрая и добрая. Она стала мне всем: и матерью, и отцом, и подругой.
Когда я окончила девятый класс, тётка Груня, сельская портниха, сказала:
— Руки у тебя золотые. Иди в училище, не закапывай талант в грядках.
Я послушалась. Уехала в город. Училась, подрабатывала, не пропадала. Отец жил в трёх трамвайных остановках от моего общага — но за четыре года ни разу не поинтересовался, жива ли я. Я тоже не искала.
После училища устроилась в ателье, вышла замуж за Ваню. Снимали крохотную комнату, но каждые выходные мчали в деревню к бабушке. Она души не чаяла в Ване. Засияла, узнав, что я беременна. Но правнука так и не дождалась…
Когда бабушка умерла, мир осиротел. Потом явился нотариус и объявил: дом, огород, сбережения — всё моё. Я рыдала над этими бумагами. Не из-за денег — из-за того, что они значили.
Отец не приехал на похороны. Ни звонка, ни слова. О смерти матери он узнал через полгода. Как и о завещании. И тогда — впервые за пятнадцать лет — постучал в мою дверь.
Я не сразу узнала этого поседевшего мужчину. Он не стал церемониться:
— Наследство надо делить. Половина — моя.
Я расхохоталась ему в лицо. Горько, зло:
— Тебе? Половина? Ты отказался от меня и от матери. А теперь вспомнил? Купюры запахли?
Он ощерился, но Ваня встал рядом:
— Уходи. Сам или с помощью.
Отец подал в суд. Но даже закон оказался на моей стороне. Он проиграл, оплатил издержки, снова исчез.
А мы с Ваней открыли свою мастерскую. Шили робы — строителям, врачам, заправщикам. Заказов хватало. Жили и строили своё.
Больше я отца не видела. И не хочу. Бабушка — вот кто был мне семьёй. Я выстояла, потому что она когда-то решила: я заслуживаю большего. И теперь живу так, чтобы ей было не стыдно. Где-то там, за облаками…