Тот вечер запомнился мне навсегда. После бесконечных укачиваний я наконец уложила крошку Марусю и присела с остывшим чаем. Дни сливались в один — недосып, вечный голод, тревога. После того как Степан, мой муж, собрал вещи и исчез, будто сквозь землю провалился, я жила словно во сне. Счета копились, подушка намокала по ночам, но в этом хаосе был свет — моя дочурка.
И вдруг — резкий стук. На пороге стояла Аграфена Петровна, его мать. За все эти месяцы ни звонка, ни весточки — и вот явилась как ни в чём не бывало.
В комнате стало душно. Она сидела напротив, разглядывая меня, словно несостоятельную невестку на базаре.
— Тяжело тебе одной, — начала она, — без мужа, без гроша за душой. Но я пришла не с пустыми руками, а с решением. Спасительным.
Меня будто ударило обухом. Не помощь предложить, а указывать, что делать.
— Отдай внучку нам, — продолжила она. — Мы с Федотом Игнатьевичем вырастим. Молодая ещё, новых детей родишь, а эта у нас пристроится.
Словно ледяной водой окатило.
— Как… отдать? — прошептала я, цепенея.
— Да что ты ей дашь? — фыркнула свекровь. — Ни кола ни двора. Ребёнку нужна крепкая семья, а ты и сама еле ноги волочишь.
В глазах потемнело. Вспомнилось, как носила Марусю под сердцем, как дрожала за неё на каждой явке у акушерки. А теперь эту кровинку у меня хотели отнять, да ещё и пристыдить за мою любовь.
— Вон, — выдохнула я, вставая. Всё внутри горело.
— Одумайся, — бросила она на прощанье.
Дверь захлопнулась. Я скользнула по стене на пол, прижимая к груди тёплый комочек.
— Ни за что, — шептала я, целуя её макушку.
Да, в избе пусто. Да, ночи без сна. Но она — моя. И я буду драться за неё, как волчица за щенка. Пусть я не справляюсь по меркам других — зато честно. Лучше горб гнуть, да своё дитя растить, чем отдать его тем, кто видит в ней обузу.
С той поры Аграфена Петровна больше не переступала мой порог. И слава Богу. Потому что в тот вечер я поклялась: пусть весь мир рухнет — но свою кровиночку я не предам. Никогда.