— Ты мне никто! — прорезал воздух крик падчерицы, оставив рану глубже ножевой.
— Ты мне никто! — выкрикнула Даша, хлопнув дверью с такой силой, что задрожали фарфоровые фигурки на полке. В доме повисла тишина, будто после похорон. Татьяна опустилась на стул, сжимая ладонями кружку с давно остывшим чаем.
— Мам, что случилось? — в кухню заглянула младшая, Аленка.
Татьяна лишь молча покачала головой. Слезы стояли в глазах.
— Опять Даша орет?
— Классрук звонила… — прошептала женщина. — Да ладно, ерунда…
Алена подошла и обняла мать за плечи:
— Мам, ну не переживай. Всё образуется. — Несмотря на свои двенадцать, она порой казалась взрослее шестнадцатилетней Даши, сводной сестры.
Через час с работы вернулся Игорь. В воздухе запахло жареной картошкой. За стол сели все, кроме Даши.
— А где она? — спросил он, глядя на пустой стул.
— В обиде, — ответила Алена, аккуратно размешивая борщ.
Игорь взглянул на жену. Та опустила глаза.
— Классрук позвонила. У Даши — хвосты по всем предметам. Я попыталась поговорить… — Татьяна замолчала, сдерживая слезы.
Игорь поднялся и направился к комнате дочери. Постучал.
— Не входи! — донеслось из-за двери.
— Я один. Можно?
Дверь приоткрылась. Даша, убедившись, что он один, нехотя впустила отца.
— Что за свинарник? — Он окинул взглядом разбросанную одежду и пустую пачку от «Доширака».
— Татьяна опять… — начала девочка, но отец прервал:
— Я сам говорил с Ниной Васильевной. Ты реально скатилась. В чём дело, Даша?
Она молчала. Сунула учебники в рюкзак.
— Я не требую, чтобы ты любила Таню, но уважать её должна. Ты ранишь её каждый день.
— А она меня — нет? Ты её с Аленкой в «Ашан» возил, а я одна торчала дома!
— Забыла, что я тебя тогда наказал за ночную прогулку к Катьке?
— Конечно! Я – плохая, а Аленка — святая!
— Хватит! — голос Игоря стал ледяным. — Ты заходишь слишком далеко!
Он вышел, не дожидаясь ответа. На кухне Татьяна сидела, сцепив пальцы. Слова застревали в горле. Взглянув на мужа, она промолчала. Лишь через минуту прошептала:
— Я больше не знаю, что делать. Даша отталкивает меня, ревнует тебя. Я пыталась, честно… но так и не стала для неё кем-то близким.
— Знаю, Тань, — Игорь обнял жену. — Но что делать?
— Нам нужно разъехаться. Ненадолго, — с трудом выдавила Татьяна.
— Что? — он отпрянул. — Ты серьёзно?
— Может, если она поймёт, что ты с ней один, в ней что-то изменится…
Даша слышала каждое слово, прижавшись к двери. В груди вспыхнула надежда. «Папа снова будет только мой».
Утром Игорь объявил дочери, что они возвращаются в старую квартиру. Алена расплакалась. Ворвалась в комнату Даши и закричала:
— Ты ненавидишь маму и забираешь у меня папу! — хлопнула дверью.
Даша не ожидала такого. Она ликовала, пока не осознала, как тяжело без Татьяны. Никто не варил суп. Никто не помогал с уроками. Отец пропадал на работе, а ей приходилось жарить яичницу и стирать носки. Он стал жестким, как мороз в феврале. Не как Таня, которая терпеливо объясняла, даже когда ей кричали в лицо.
Приближался день рождения. Даша решила испечь торт. Нашла рецепт, замесила тесто… но не уследила. Бисквит почернел. Когда отец вернулся, увидел её, рыдающую над обугленной массой.
— Пап… давай вернёмся, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Прости меня. Я люблю тебя… и Таню… и Аленку…
— Я тоже люблю тебя, доча. Но вернуться — непросто. Мы их ранили. Сначала надо спросить, готовы ли они нас простить.
Даша молчала. Ей было стыдно. До самого дна.
— Ты должна понять, — сказал Игорь, — Таня тебе, может, и не родная мать, но уважения заслуживает. И извиниться надо.
Всю ночь Даша не спала. Впервые за долгое время в ней не было злости. Только стыд и боль. Утром она сама попросила отца отвезти её к Тане и Аленке.
Она извинилась. Искренне. Со слезами. Перед Татьяной. Перед Аленкой. А через день впервые в жизни прошептала: «Мама… прости».
И никто не знал, чьи слёзы в тот момент были горше.
*Вывод: иногда, чтобы понять цену человека, нужно сначала его потерять.*