— Ну, я пошёл… Оля.
— Иди.
— Я ухожу, Оля, слышишь?
— Иди, Ваня, иди.
Лишь когда дверь захлопнулась за Иваном, Ольга дала волю слезам. Сидела в старом кресле, доставшемся от деда, поджав ноги, и плакала. Тихо, по-детски, как когда боялась, что кто-то услышит. Рыдала, пока не начала икать, словно маленькая.
Как жить дальше? Без Вани? Без человека, с которым столько лет делила всё?
Поднялась, чтобы приготовить ужин, но остановилась. Зачем? Вани ведь нет. Смысл? Рухнула обратно в кресло, и слёзы хлынули снова.
Но тут вспомнила про детей. Скоро вернётся дочь Даша, студентка, голодная после пар. Затем сын Витя— он задержится на футболе. Их кормить надо. Ольга заставила себя встать, вытерла слёзы и пошла на кухню.
Вспоминая годы с Ваней, снова разрыдалась. Как? Как без него?
Вечером дети, как всегда, шумно ввалились в дом, толкаясь и смеясь. Но вскоре заметили отсутствие отца.
— Мам, а где папа? В командировке? — спросила Даша.
— Да, кстати, где он? — подхватил Витя.
Ольга не сдержалась. Слёзы снова потекли, она опустилась на стул и зарыдала.
— Мам, что случилось? Он в больнице? — встревожилась Даша.
— Нет… ушёл… — выдавила Ольга. — Навсегда… к другой.
— Чего? — хором ахнули дети. — Мам, шутка?
Но это не было шуткой.
У Вити задрожала губа. Хоть и футболист, но в четырнадцать всё ещё дитя. Смотрел то на мать, то на сестру, готовый разрыдаться.
— Так, — Даша решительно потёрла лоб. — Витя, в ванную, умойся и делай уроки. Мам, хватит нюни распускать. Надо думать, что делать.
Даша была собранной, быстрой. Витя, не прекословя, послушался.
Позже Даша зашла к брату.
— Плачешь?
Витя мотал головой, не поднимая глаз.
Даша обняла его, взъерошила волосы.
— Прорвёмся, Вить. Слышишь? Мы семья, а он там один. Ему хуже.
— Мне его жалеть? — выкрикнул Витя со слезами.
— Жалеть? Нет. Мы станем счастливыми. А он ещё поймёт, какую ошибку совершил.
Успокоив брата и мать, Даша ушла в ванную и там дала волю слезам. Как? Как жить?
Жизнь потекла дальше, размеренно, но без отца. Слово «папа» исчезло. Теперь— «он» или «отец», и то редко.
Однажды Даша услышала за спиной:
— Даш, Даша, постой!
Она обернулась. За ней, запыхавшись, бежал отец— нелепый в тесном костюме, с галстуком, будто душившим его.
Даша отвернулась и ускорила шаг.
— Доченька, стой! — умолял он.
— Чего тебе? — холодно бросила она.
— Возьми, деньги… — Иван протянул пачку. — Много. Приходи к нам, Даш. Люба, она хорошая, шубами торгует. Шубку тебе подберём. И маме на юбилей— норковую! Люба разрешает. Скоро в Турцию летим, за шубами…
— Да иди ты… в тайгу, — отрезала Даша.
— Зачем в тайгу, доча?
— За шубами. На другие три буквы не могу— воспитание… папа.
Иван замер, будто его окатили ледяной водой. Он знал— денег в семье не хватало. Жили скромно, а тут он… закрутил с Любой.
Всё началось с коллеги, Сергея. Тот позвал в гости к подруге, а там была Люба. Сначала она ему не понравилась— кричащая, крупная, смотрела, будто съесть хотела. Ваня посидел и ушёл.
Тогда он впервые солгал Оле— сказал, что задержался на работе. Сердце колотилось, стыд душил. Оля решила, что он заболел, а ему просто было так стыдно, что температура поднялась.
Потом Сергей снова уговорил: «На полчасика!» И снова Люба.
— Ты чего, Вань? Она шубы из Турции возит, две точки на рынке! Шубу Оле купишь, любую!
— Да зачем? У меня Оля есть.
— Да брось! Скучно ей. Что тебе стоит? Норковая шуба для Оли— хочешь?
— Хочу…
И он пошёл. А потом ещё и ещё. Вся эта шуба проклятая. Не понял, как оказался с Любой в постели. Плакал, возвращаясь домой, так было мерзко и стыдно перед Олей. А потом она узнала… и выгнала.
Люба ликовала.
Вечером Даша была мрачнее тучи.
— Даш, он к тебе приходил? — спросил Витя, мямля.
— А к тебе?
Брат кивнул.
— Сказал, чтоб не подходил. Ненавижу его.
Даша кивнула.
Иван тосковал.
— Ты чего, Ваня? — спрашивала Люба.
— Дети не хотят со мной говорить. Оля тоже… Деньги предлагал, а они… гордые. Знаю, им тяжело…
— Ну, она сама тебя выгнала, — пожала плечами Люба.
— Сама… Но как узнала? Мы же тихо…
Люба встала с роскошной кровати, каких Иван не видывал, поставила бокал шампанского. Она любила шампанское и клубнику, заставляла и его, хотя он терпеть не мог ни то, ни другое.
— Это я ей сказала, — небрежно бросила Люба.
— Как сказала?
— Ну, так и сказала. Не поверила, а я описала твою родинку и… как ты плачешь, когда… ну, от эмоций.
— Ты?! Зачем, Люба?! Она меня выгнала!
— Серьёзно? А как бы ты ко мне попал? Вань, ты куда?
— Домой. К жене, к детям.
— Она тебя выгнала, дурак!
— Ничего, простит. Вымолю. Не простит— в подъезде жить буду.
— Вань, мы же шубу ей купили…
— Оставь себе, Любовь Петровна. И не ищи меня.
— Оля, Оленька…
— Я всё сказала, Ваня.
— Послушай! Я не хотел… Понимаешь? Хотел шубу тебе— норковую. Это Серёга всё, сказал, посиди с ней, она шубы даст… А она тебе рассказала. Я только шубу… на юбилей… А ты выгнала.
— УйОна повернулась к нему, и в её глазах промелькнуло то самое, давно забытое тепло — может, всё ещё не поздно.