Он ушёл и стал роднее
Не вздумай морали разводить! голос Матрёны дрожал, она топнула ногой посреди кухни. Тридцать лет бок о бок, Валера! Тридцать! А ты? Молчун проклятый, словно рыба в море!
Валерий отложил «Известия», взглянул на жену. Седые вихры торчали вихром, лицо пылало гневом. Чуял сейчас начнётся классический семейный разбор полётов.
Матрёш, уймись. Давай без крика.
Без крика?! она всплеснула руками. Да ты вообще последний раз когда со мной по-человечески беседовал? Когда спрашивал, как самочувствие, что на душе? А? Отвечай, соловей!
Валерий аккуратно сложил газету, подошёл к окну. За стеклом моросил осенний дождик, листья клёна золотились и печально падали.
Ты права, тихо признал он. Говорю я мало.
Мало?! Матрёна чуть не поперхнулась. Да ты совсем онемел! Приползёшь с завода, уплетаешь ужин молча, втыкаешься в ящик. Я лопочу про соседку Дуську, у которой внук в МГУ пролез, а ты угу, молодец. Я мечтаю на фазенду рвануть, помидоры спасти, а ты как знаешь. Я живая баба или фарфоровая барышня?
Валерий повернулся. В глазах Матрёны сверкали слёзы, но она их гнала.
Виноват, сказал он. Не думал, что тебе не всё равно.
Не думал! она горько фыркнула. Лёра, а ты вообще обо мне думаешь? Кто я для тебя? Повариха? Прачка? Или просто привычка, как этот твой развалюха-диван?
Он хотел вставить словечко, но Матрёна уже крутанулась и выпорхнула из кухни.
Вали без ответа! И так понятно.
Дверь прихлопнулась. Валерий застыл в тишине, слушая, как жена швыряет кастрюльки. Потом стихло и там.
Он плюхнулся в кресло, снова взял газету, но буквы прыгали. Матрёна была права он отдалился. Когда? После смерти бабули? Или раньше, когда стал мастером цеха и работа его сожрала?
Валерий вспомнил их встречу. Матрёна продавала книги в «Букинисте», он зашёл за справочником. Она улыбнулась так солнечно, что он забыл, зачем припёрся. Торчал, уставившись, пока она не спросила помочь.
Мне бы чего не скучного, буркнул он тогда.
А что предпочитаете? поинтересовалась она.
Да что угодно. Техничку, детективчики, классику.
Матрёна протянула ему Достоевского.
На, попробуй. Про страсть. Очень… душевно.
Валерий купил книгу, но думал не о Раскольникове, а о девчонке с ясными глазами. Назавтра пришёл снова.
Понравилось? спросила Матрёна.
Огонь! восторженно солгал он. Что ещё посоветуешь?
Так и крутился неделю. Скупал литературу и выдумывал поводы поболтать. Наконец осмелился позвать в кино.
У Рязанова новая комедия крутится, пробормотал. Сгоняем?
Матрёна рассмеялась.
А я уж думала, ты запясямился!
Расписались через год. Валерий помнил их первое жильё крохотную клетушку на окраине Владивостока. Матрёна вешала ситцевые шторы, он прилаживал кривые полки. Вечерами пили чай на кухоньке, строили планы.
Хочу пару ребят, говорила Матрёна. Пацанёнка и девчонку.
А я мечтаю о домике с грядками, отвечал Валерий. Чтобы ты копошилась с розами, а я возился с Запорожцем в гаражике.
И чтобы не ругались! добавляла она.
Вовек! клялся он и целовал её в маковку.
Но дети не вытанцовывались. Врачи пожимали плечами: мол, судьба такая, не тушуйтесь. Матрёна плакала ночами, думая, муж её не слышит. А он слышал и не знал, как утешить, не маячил. Постепенно тема замялась. Да и говорить стали реже.
Валерий рос по службе, Матрёна устроилась в школьную библиотеку. Купили трешку, потом фазенду. Матрёна копалась в розариях, он пылесонил быля в гараже. Но беседы всё глуше.
Сейчас, сидя в опустевшей гостиной, Валерий понял виноваты
И ровно через год их маленькая хрущёвка огласилась восторженным криком новорожденного Ванечки, который, словно крошечный сын шарманщика, осыпал конфетти счастья всех родных, заставив забыть о пыли на антресолях.