**Старый товарищ**
Квартирка сразу приглянулась. Небольшая, аккуратная, мебель вся из советских времён, даже стенка — та самая, с зеркалами и хрустальными полочками. Ковёр на стене, чайник с нагаром на плите, холодильник «Бирюса» поскрипывает. А ещё радио висит в углу. Старое, доброе, откуда «Маяк» вещает. Голос тёплый, с хрипотцой, с шорохами эфира, с песнями, что помнят молодость. Телевизора не было, да я и не горевал.
Приду с завода, включу радио погромче, чайник на газ. Налью кипятку в кружку, подышу паром, стою у окна — смотрю на улицу. Радио бубнит, а я в темноту гляжу. На небо, где звёзды, как пуговки, на луну кривую. Молчу. С кем говорить-то? Жил один. Так бы и жил, если бы не сосед. Ванька. Хороший малый.
Как-то поздно с работы пришёл. Весь день у станка, спина ноет, ноги не держат. Захожу на кухню — а он сидит. Ванька. Сидит и смотрит. Я было хотел прикрикнуть, да руку поднять, а он глазами блеснёт — и я опустил ладонь. Чайник поставил, сел рядом. Я на него, он на меня. Не уходит. Молчит.
Налил себе чаю, достал из пакета пряники, положил на стол. Ванька аж подался вперёд, увидев сладкое. Протянул ему один — понюхал, вежливо отвернулся, сидит, радио слушает. Новости прошли, про мир поговорили, потом я спать. Ванька остался на кухне. Только к утру исчез. По делам, наверное. Меня завод ждал, а чем он занимался — неизвестно. Вечером вернулся, когда я из магазина принёс сетку с воблой, квасом да печеньем. Так и зажили вдвоём. Я и Ванька.
Приду, квас налью, воблу почищу — сидим, болтаем. Он не пил, куда ему. Слушал, молчал. Разве что, если я слишком распалюсь, начинал по кухне ходить. Туда-сюда. Успокоится — снова за стол. Сядет, глаза блестят. Слушает. А мне легко. Выговорился — и будто груз с плеч. Ванька это понимал, потому и молчал.
А ещё радио любил. Особенно старые песни. Бывало, прихожу — его нет. Включу «Маяк», чайник поставлю — обернусь, а он уже тут. Сидит, уши навострил, глаза горят. И ему хорошо, и мне. Поедим, послушаем, до ночи разговоры разговариваем. Про завод, про новое железо, как Петрович чуть не попался под горячую руку начальства. И про службу рассказывал. Ванька внимательно слушал. Молчал, но понимал. Умный был. Не каждый так умеет — молчанием поддержать.
Как-то перебрал с мужиками. Пришёл домой — Ванька, завидев меня, в комнату юркнул. Стыдно стало. Убрал бутылку, радио включил, закурил. Тоскливо. А он, хоть и обиделся, пришёл. Се рядом, лапой тронул — молчит. Ну, я и начал ныть, дымом заедая горечь. А потом осенило: чего ныть-то? Крыша есть, хлеб есть, даже друг есть, который выслушает. Выкинул тогда всю выпивку. Только квас с воблой оставил. Ванька не возражал. Сядет, рыбу понюхает, слушает, пока я не засну.
А потом он пропал. Неделю не было. Пусто без него. Радио гремело, но Ванька не появлялся. Понесло меня в магазин за бутылкой. Тоска. Но Таня, продавщица, руки в боки упёрла: «Не дам!» Зато пирожков с капустой подсунула. А через три дня сама пришла. Румяная, смешливая. Борщ сварила, пирожков напекла, поговорила — и сбежала. У них там учёт был. Пообещала заглянуть завтра.
Когда она ушла, понял: мне не хватало тепла. Раньше Ванька поддерживал, а теперь — пустота. Но Таня что-то во мне разглядела. То пирожки дала, то в гости наведалась. Хорошая баба. Книжки любит. Стала заходить часто. Придёт, ужин приготовит, разговорит. Я ей про армию, она мне про мушкетёров. Я про прошлое, она про будущее. Давно в доме смех не звучал.
Через месяц в кино позвал. Волновался, даже рубашку утюгом прожёг. Хорошо, запасная была. Давно не выбирался в люди. А тут — Таня, красивая, как царевна из сказки. Кино смотрели, по парку гуляли, мороженое ели. Весело. Привык к ней, как к Ваньке.
Знал, что вернусь с работы — а она у плиты стоит. Радио тихо бубнит. Уютно. Но боялся: вдруг, как Ванька, исчезнет? Набрался духу, предложил жить вместе. Она аж ложку выронила, потом заплакала. Согласилась.
Сыграли свадьбу. Скромную. Родни у меня не было. Ванька пропал, да и Тане его не объяснишь. Всё равно грустно. Он бы порадовался за меня.
Через год стал мастером, а ещё через два месяца родилась Катюша. Шум, гам, жизнь закипела. И я понял: не хватало мне этого. Семьи. Тех, кто спасёт от одиночества, как когда-то Ванька.
Прошло два года. Сижу, телек смотрю — вдруг на кухне крик. Вбегаю: Таня на стуле стоит, половник в руках, а на столе — воробей. Старый, потрёпанный. Глаза блестят. У меня сердце ёкнуло. Таня спрашивает: «Чего ревёшь?» А я и ответить не могу. Только шепчу: «Ванька… Ванька вернулся».
Старый товарищ…