Ой, слушай, камень на душе… Вот в церкви той тишина стояла тяжёлая, густая. Воздух ладаном да слёзной горечью пропитан, словно сама боль здесь слёзы лила. Народ сидел, низко головы склонив, каждый со своим крестом. Люди немые, время будто стеклом застыло.
И вдруг шаги.
Босые, тихие.
Семён, мальчишка лет шести, встал. Неуклюже пошёл, а взгляд как у старика, серьёзный-пресерьёзный. Ни слова. Просто шёл меж скамеек, прямо к гробу подошёл.
Встал рядом, будто разрешения ждал. А потом прильнул ушком к маминой груди. Тишина. А он слушает… Словно за гранью тишины услышать мог.
Минута… Может, две…
Шёпот пошёл по рядам, кто-то всхлипнул. А он голову поднял. Глаза огромные, ужас в них плещется, а сквозь него детская вера пробивается. Обернулся к народу, на батюшку посмотрел и выдохнул:
Она сказала: «Не успела попрощаться…»
Все аж обмерли. Даже свечи… затрепетали.
На задней лавке баба в обморок грохнулась. Молитвенник у кого-то из рук выпал. Батюшка шагнул к парнишке, но тот не дал рта раскрыть:
Она сказала… ночью ждёт.
Мёртвая тишина накрыла.
Мальца сразу увели, приговаривая, будто бредит. Но в ту ночь никто не сомкнул глаз. А под утро…
Тётка снизу клялась видела, как вверх по лестнице силуэт в чёрном прошёл, а за ним Семён.
С тех пор их и не видели.
А гроб-то утром… пустой оказался.
Четверо суток как похоронили. Дом, где жила мать с Семёном, наглухо заколочен. Родня от опеки отказалась шибко насторожило их. Многое было… не по-божески.
Мальца звали Семён. Тихоня, задумчивый, с тех пор как батя помер, редко рот открывал. Лишь с матерью. Будто без слов понимали друг дружку. Порой, как она уснёт, он около кровати сидел, её руку держал как оберег.
Она для него весь мир.
Заболела и никто не думал, что так быстро. Две недели и угасла. Не от старости, не от хвори. Словно что-то изнутри высосалось. Лекари «сердце» ставят. А малец знал не только.
После похорон к тётке Марфе Игнатьевне его пристроили. Которая мать-то не жаловала, да и племяша чуждалась. По ночам слышала он шепчет что-то. А как-то вдруг на кровати сел и чётко:
Она у двери стоит. Не гляди. Не тебя зовёт.
Тётка утром первого же батюшку привела.
А тот батюшка что на отпевании был, узнав чей дом, аж побелел.
С этим дитём… особое дело, глухо молвил. Не тревожьте. Молитесь. Да ставни на ночь запирайте.
А на четвёртый день пошло по-настоящему.
Кладбищенский сторож, старик Михеич, влетел в церковь, запыхавшись:
Гроб пуст! Нет её там! Ни тела, ни савана… Словно и не было!
Батюшка сам пошёл смотреть. Плита цела. Замки не тронуты. Гроб закрыт. А внутри…
Пустота.
Вечером шёпот по деревне пошёл. Говорили мать Семёна не сгинула вовсе, а ушла туда, откуда путь есть. В полночь детвора за окном женский голос слышала. Кто-то бабу видел в саду длинные волосы чёрные, шепчет:
Где мой сынок?..
Тётка Марфа, не стерпев, выставила Семёна за порог церковного приюта. Поставила на крылечко и прочь, не оглянувшись.
Старый настоятель, батюшка Николай, парнишку в келье рядом с собой поселил. Много он видел на своём веку,
А с той самой ночи, когда в избе у плотника Федора родился мальчонка с родимым пятном в виде крылатого кольца на левой ручишке, старухи у печки лишь качали головами да шептали, что история сия не кончится, покуда жива последняя капля той древней крови да покуда чья-то душа из мира теней не скажет последнее «прощай».