Старая знакомая
Та квартирка сразу приглянулась. Уютная, светлая, мебель вся еще с советских времен — даже стенка польская с хрустальными витринами стояла. Ковер на стене заботливо выбитый, закопченный чайник на плите, холодильник «Саратов» поскрипывал на кухне. Да еще и радио висело в углу — старый «Спидола», из которого доносился голос «Маяка». Теплый, обволакивающий голос — с треском, легким шумом, под старые песни. Телевизора не было, да мне и не требовалось.
Прихожу с завода, включаю радио погромче, ставлю чайник. Налью кипятка в граненый стакан, вдыхаю пары, стою у окна — в темноту смотрю. Радио бубнит, а я в окно гляжу. На сине-черное небо, на тусклые звезды-искорки, на луну с выщербленным краем. Молчу. С кем говорить-то? Жил тут один. Так бы и жил, пока не познакомился с новой соседкой. Натальей. Наташкой. Хорошая девчонка.
Как-то вернулся с ночной смены — весь день у станка, спина гудит, ноги ватные. Захожу на кухню — а она сидит. Наташка. Сидит и смотрит. Хотел сначала ругнуться, даже шагнул к ней, но она взглянула своими сверкающими глазками — и рука сама опустилась. Чайник поставил, сел рядом. Я на нее, она на меня. Не уходит. Просто молчит.
Налил себе чаю, достал из пакета сушки, выложил на стол. Наташка шею вытянула — видно, сладкое любит. Протянул ей одну — понюхала, вежливо отвернулась. Сидим, радио слушаем. Прошли сводку новостей, узнали про дела в мире, потом я спать пошел. Наташка осталась на кухне, под шумок «Маяка». Утром исчезла — по своим делам, наверное. Меня завод ждал, а чем она занимается, кто ее знает. Вечером вернулась, когда я уже принес из магазина сетку с провизией: воблу сушеную, бутылку холодного кваса, пряники. Так и зажили вдвоем. Я да Наташка.
Приду с работы, квас налью, воблу почищу — и сидим болтаем. Сама она, конечно, не пила, куда там. Слушала да молчала. Только если я слишком разойдусь — начинала по кухне ходить. Туда-сюда. Потом успокоится, сядет обратно, смотрит своими сверкающими глазками. Слушает. А мне легко. Выговорился — и как гора с плеч. Наташка это понимала, потому и терпела.
А еще она обожала радио. Особенно старые песни. Бывало, придешь — ее нет. Включишь «Маяк», чайник закипел — оборачиваюсь, а она уже тут. Сидит, слушает, глаза горят. И ей хорошо, и мне. Поужинаем, послушаем музыку, да за полночь разговоры заплетем. Обо всем ей рассказывал: что на заводе нового, какую сталь привезли, как Петрович смену проспал. Да и про прошлое свое — тоже. Наташка внимательно слушала. Молчала, глаза блестели — слушала. Умная была. Особенно нравились ей истории про службу.
Ох, чего я только не рассказывал. И как молодым на Север попал, как едва из засады не вывезли, как техника горела. И про кашу из котелка, и про ранение. А Наташка слушала. Чуткая. Не каждый и молчанием поддержит, а она могла. Бывало, вспомню про друзей, про товарищей — слеза прошибет, а она так посмотрит жалостливо, лапкой тронет — и тут же легче. Повезло мне с соседкой. Любил я ее, и она меня. Только вот когда пьяным приходил — не одобряла. Смотрела строго, отворачивалась. Даже радио не слушала тогда.
Один раз напился с бригадой — приполз домой, а Наташка, увидев меня, в угол забилась. Стыдно стало — водкой душу топлю, вместо того чтобы с ней, как раньше, делиться. Засунул бутылку в холодильник, радио включил, закурил. Тоска накатила — а Наташка, даже если сердилась, всегда в такие моменты подходила. Вот и тогда подошла. Села рядом, лапкой ткнула — молчит. Я начал ныть, дымом горьким заедая обиду. А потом понял — да чего ныть-то? Крыша есть, еда есть, друг есть — который выслушает, поймет и просто помолчит. Эх! Выкинул тогда всю выпивку. Оставил только квас да воблу. Наташка не возражала. Сядет, рыбу понюхает — слушает, пока я спать не уйду. Знаю, долго еще сидела на кухне, когда я уже сны видел.
А потом пропала. Неделю не появлялась. Тоскливо стало без нее. Привык уже к нашим ночным беседам. Включал радио, гремел посудой — не приходила. Понесло меня вдруг в магазин — за бутылкой. Грустно. Но тетя Люба, продавщица, руки в боки уперлась, головой качает — не дала. Зато пирожков с капустой вручила. А через три дня сама ко мне пожаловала. Румяная, улыбчивая, добрая. Щей наварила, пирожков еще напекла, поболтала — да и убежала. У них инвентаризация была. Пообещала зайти на днях.
Когда она ушла, я вдруг осознал — как же не хватало тепла. Раньше Наташка подбадривала, слушала, не давала горяченьким увлекаться, вечера скрашивала — а тут опять один. Но тетя Люба, видать, что-то в моих глазах прочла, когда я в тот вечер в магазин зашел. Потому и пирожков дала, а теперь вот в гости пришла. Хорошая женщина. Книжки любит. Стала часто захаживать. Просто так. Придет, ужин приготовит, разговорами займет. Я ей про службу — она мне про мушкетеров и французские романы. Я — о прошлом, она — о будущем. Давно в доме смех не звучал. Добрый, светлый.
Через месяц я тетю Любу в кино позвал. Ох и переживал! Даже рубашку при глажке прожег — хорошо, запасная была. Давно не выходил в люди. Мужики с завода — не в счет. А тут — общество, культура… да и Люба. Красивая, будто из сказки. Кино смотрели, по бульвару гуляли, эскимо в вафлях ели, лимонад пили. Весело. Привык к ней, как к Наташке.
Знал — придешь с работы, а она у плиты стоит. В комнате радио тихо бубнит. Уют. Так привык — что аж страшно стало. Вдруг исчезнет, как Наташка. Останусь опять один. Набрался духу, подошел — предложил руку и сердце. Она от неожиданОна выронила половник, заплакала, а потом улыбнулась сквозь слезы — и с тех пор в нашей квартире пахло щами, смехом и старыми песнями “Маяка”, которые теперь звучали еще громче.