В тот понедельник Даша проснулась ни свет ни заря. Не из-за будильника, не из-за шума — просто глаза сами открылись. Как будто внутри выключили невидимый моторчик, который три года подряд заставлял её вставать по расписанию. На часах показывало 6:42. За окном валил мокрый снег, серый, липкий, словно пытался пролезть в щели. Воздух в квартире был тяжёлым, будто чужым. И что-то в этом утре сразу казалось не таким.
Лежала, слушала, как постанывает батарея. Звук неровный, с подвыванием, будто там внутри кто-то скребётся. Наверное, снова перепады давления. Или в доме холодно. А может, и в ней самой — кто проверит, где на самом деле пробило брешь?
На кухне всё стояло на своих местах: белая кружка с трещинкой, холодильник, облепленный магнитиками из городов, где она не бывала, чёрствая булка на доске. Рука сама потянулась к ящику с кормом для кота. Но кота не было. Уже год. А привычка — живучая штука. Память не отпускает.
Даша работала в копицентре на окраине Казани. Шестой год. Там пахло бумагой, тонером, автоматным кофе и вечной усталостью. Каждый день — как под копирку. Лица — одни и те же, разговоры — заезженные, смысл — давно выцвел. Коллеги — как персонажи из анекдота: Серёга с бесконечными байками про тёщу, Лида, которая даже в туалете по громкой связи разбирала свои любовные перипетии, и дядя Ваня, печатник, чья жизнь остановилась, когда скончался его пёс Рекс. А она будто давно уже не человек, а винтик в механизме, где нет места ни чувствам, ни капризам.
Глянула в зеркало. Лицо без изюминки. Не старое, не измученное. Просто… не её. И в голове пронеслось: «Ну и зачем?» А потом — пустота. Потому что ответа не было. Давно.
На работу не пошла. Просто не вышла из дома. Села в автобус и смотрела, как мимо проплывает её офис — будто декорация из плохого спектакля. А она — зритель, который даже хлопать устал. Доехала до другого района, где когда-то, ещё в школе, с подругой Катькой пила сок из пакета и целовалась с пацанами, чьи имена уже не вспомнить. Тогда всё было по-другому. Сладко. Беззаботно.
Теперь на том углу стоял киоск цвета мятной жвачки с криво написанным меню. Даша взяла латте с корицей — впервые в жизни. Раньше ненавидела этот вкус. Сделала глоток — язык обожгло, а внутри будто кто-то осторожно щёлкнул выключателем.
Бродила по дворам, наблюдала: бабушка крошит хлеб голубям, будто раздаёт не батон, а кусочки души. Подросток хохочет, шлёпаясь в сугроб. Женщина в пуховом платке поправляет коляску. И всё это — будто сценки из жизни, а она наконец перестала быть актрисой и просто смотрела. И в этом было что-то тёплое, человеческое. Будто снова разрешили себе чувствовать.
К двум часам зашла в парикмахерскую. Без записи.
— Что делаем? — спросила мастер.
— Стрижку. Коротко. Чтобы мама ахнула.
— Будет как надо, — усмехнулась парикмахерша, беря ножницы.
Пряди падали на пол, как ненужные воспоминания. Каждая — обида, злость, подавленный смех. Когда вышла с новой стрижкой — под коробочку, — стало легче. Будто кто-то наконец слез с её плеч.
Купила пирожок с капустой, съела прямо на улице. Зашла в книжный и взяла самую бессмысленную книгу — «Философия в схемах». Просто чтобы доказать себе: может делать глупости. Может быть странной. Быть собой. Вдруг рассмеялась. Настояще. Без причины. Слёзы брызнули, прохожие оборачивались. Но ей было плевать. Потому что впервые за долгое время это была она — живая, неудержимая.
Вечером вернулась домой. Мама стояла у окна, в той самой кофте, в которой всегда варит щи.
— Где шаталась?
— Гуляла.
— Живая?
— Ага.
— Ну и слава богу, — буркнула мать и поставила кастрюлю на плиту.
Ели молча. Только ложки бренчали. Свеча на подоконнике дрожала.
— Завтра уволюсь, — сказала Даша. — Пойду на курсы. Пока не знаю какие.
— Главное — не молчи, — ответила мать. — Молчание — оно как ржавчина. Разъедает.
Даша кивнула. Потому что в этот понедельник, в городе, заваленном мокрым снегом, она впервые за долгое время почувствовала себя — не удобной, не правильной, не «как надо». А просто собой. И больше ничего не требовалось.