Всё шло по плану, пока она не вернулась
Кто там так стучится? Я ворочался во дворе с лопатой в руках, но привычная рутина обороны огорода прервалась неожиданно. Через калитку проглядывалось что-то знакомое, но не слишком приятное.
Это Анна, сухо произнесла Мария, врываясь в дом, словно боялась, что кто-то застукает её с непонятной гостьей. Мария, ты меня слышишь?
Я метнул взгляд на гараж моя машина была запаркована, а в вазе на подоконнике новые цветы, накрытые пеленой пыли. Анна вошёл, как будто всё это было её домом. Она жала руки, щурилась, как будто через странный свет прошлого.
Привет, Олег, её голос был плотным, будто она заготовила какие-то слова заранее. Сколько лет.
Прости, не ожидал гостей, помяло за язык. Ты как в скором поезде.
Мы же родственники, она окинула взглядом слабо обогреваемую прихожу, затем нашу гостью Настю, спрятавшуюся за юбку матери. Смотри, Светлана выросла.
Зовите меня Настей, пробормотала девочка, но взгляд её не входил в контакт.
Анна не смущалась. Она ловила каждый штрих жизни младшей сестры, как будто выносила душу на свет. “Неплохо устроились”, сказала она, пропуская просьбы об отъёме к анальной душе. “Ну что, Мария, только с тобой поpropertyName?”
Мне стало неловко. Свою жизнь я не распинал, особенно по чужим порогам. Но Анна не уходила. Она водила Настю в цирк, покупала леденцы, учил танцевать, а потом возвращалась на кухню, где кипело молчание.
Она не изменилась, шептал я Марии за дверью, пока та вытирала тарелки. Гляди, как она на нас пялится.
Она устала, Олег, Мария попыталась улыбнуться, но отреагировала как-то сухо. Её отец умер, бизнес в Америке обанкротился…
Это не про нас. Это про тебя.
Но сестра проникала глубже. Не напрямую, а через малые прорехи через чашку с чаем, случайную фразу о непогоде. Когда я позже подвозил её в банк, она беседовала с улыбкой, которая не дошла до глаз.
Олег, а девушка действительно обучает пособников? спросила она в непонятной интонации. Или… может, ты сам удирал от чего-то?
Я включил музыку. Не хотел разгадывать игры, но в её глазах проскользнула частичка чего-то далёкого как в старые времена.
Вечером, когда Настя уснула, Мария втиснулась ко мне в спальню. Глаза её были порезами:
Скажи, что ты… Что ты не присматриваешься к ней?
Я? я недоумел. Это она везде втыкает. Как будто хочет погрызть жизнь леденцем.
Это моя сестра. Я должна была… Прости.
Я молчал. Помню, как мариналилась за кружевом, ругалась на всё работу, детей, Светлану. Но теперь, рядом с Анной, Мария стала чужой. Что-то менялось в её движениях, в том, как она отворачивала голову, когда сестра подходила.
Она вызывает вопросов, сказал я. Но это не причина… Поменять всё.
Я не про измену, она поглядела в темноту окна. Я про копирование. Как будто она хочет встроиться. В нас. В наш дом.
Ночью я встал, поправил одеяло на Насте, а потом услышал шаги в коридоре. Анна сидела на краю воды, раскладывала кости домино на ковре.
Олег, она не стала подниматься. Кажется, сестра не понимает, что не может снова всё перевернуть.
Сколько она остаётся?
Пока не решила. Но я не чужая, Олег. Мы… как поле, разделённое изгородью.
Я вернулся в постель, но утром, когда Мария удирала на рынок, я заметил в её конверте чек. От банка. Маленькой сумме, но достаточной, чтобы поесть до конца недели.
Позже в саду, когда Настя жаловалась, что тётя Анна утащила её игрушку, я вмешался. Мария стояла в дверях, тенью, а Анна выглядела так, будто она знала это раньше, чем и мы.
Он с тобой, шепнула мне Мария в ту ночь. Я не чувствую ласки, но… Будто она хочет взять ваш котёл, чтобы испечь это по-новому.
Может, мне уйти.
Ты не Олег, чтобы запутаться в этом.
Ранним утром я нашёл коробку под кроватью. В ней броши, старые фото, и записка: “Нельзя выдать свою жизнь в чужие руки. Кто-то должен оставить дыру на штанине, чтобы дышать”.
Сегодня они уедут. Мария уехала на курсах, Анна помыла пол, заштопала прохудившиеся шёлка. А я навсегда оставлю котёла. Пусть сестры раздуются. Я лишь кормилец, не король домашнего театра.
Урок по кавы: иногда любовь требует не водить за нос, а оставить пространство. Чтобы не духов, а вещей не было.