— Ой, Насть, здравствуй! К маме заглянула? — крикнула с балкона соседка в застиранном халате.
— Здравствуйте, Валентина Петровна. Да, к маме.
— Ты бы с ней поговорила, — вздохнула та, закатывая глаза. — Совсем она, бедняжка, после развода с катушек съехала.
— Это как? — Настя насторожилась.
— Да я, знаешь, сроду сова, ночью не сплю. Гляжу как-то в окошко — пятый час утра, такси подкатывает, и твоя мамаша из него вываливается. И вид, мягко говоря, не парадный. И, кажется, под мухой. Уже все бабки у подъезда языками чешут. В её-то годы! И зачем она твоего отца-то выставила? Да, накосячил, но кто не без греха? Тридцать лет вместе — и вдруг развод!
— Спасибо, Валентина Петровна, — сквозь зубы пробормотала Настя. — Разберусь.
С этими словами она шмыгнула в подъезд. Полгода назад её мать, застукав мужа с любовницей, выставила его за дверь. Настя уговаривала не рубить с плеча — мало ли, одумается. Но мать стояла на своём. И, что удивительнее всего, вместо того чтобы впасть в тоску, вдруг рванула в отрыв. Новые наряды, салоны красоты, клубы — будто не пятидесятилетняя женщина, а первокурсница.
Насте это резало глаз. Она-то как раз готовилась к свадьбе, мечтала о детях. А тут её мать — буянит в ночном клубе? Какая из неё бабушка? Как представлять её будущей свекрови, если одна борщ варит, а другая под техно зажигает?
Когда Настя зашла в квартиру, мать встретила её с подносом бутербродов и сияющей улыбкой. Вместо привычного засаленного халата — стильный полоцкий костюм. Маникюр, подкрашенные брови, новомодная стрижка — жила, не тужила.
— Ну что, как Сашок? — спросила она, звонко ставя чашки.
— Всё нормально, — Настя сглотнула. — А у тебя?
— Да просто замечательно! Вчера с подружками до рассвета в «Метелице» зависали. Сперва винишко, потом караоке зажигали — хоть стой, хоть падай!
— Валентина Петровна уже всё доложила, — мрачно бросила Настя. — Что ты в полпятого утра домой ввалилась и, кажется, под градусом.
Мать расхохоталась:
— Ну а что ты хотела? В бане квасом закусывают?
Настя не выдержала:
— Мам, ну ты вообще в своём уме? Тебе не сорок же! Какие клубы, какие подружки? Ты ведь… ты должна быть примером! Ты же почти бабушка!
— Я, дорогая, наконец-то свободная женщина. И жить собираюсь по своему сценарию, а не по указке соседок.
— Но вы же с отцом тридцать лет прожили! Как можно всё так просто перечеркнуть?!
Мать на мгновение замолчала, потом твёрдо ответила:
— Твой отец меня предал. Не случайно, а сознательно. А я больше не намерена быть половой тряпкой. Хочу пожить для себя. Тридцать лет я жила для всех. Теперь — моя очередь.
— Но тебе же за пятьдесят!
— И что? Мне что, по расписанию в старухи записываться?
Настя осознала, что переборщила.
— Прости, я не хотела… Просто переживаю.
— Если тебе за меня стыдно — не зови на свадьбу. Но знай: я не нацеплю платок и не спрячусь в бабушкин сарафан. Буду плясать, смеяться и, может, даже кокетничать. Мне так хорошо.
— Да нет, мам, я хочу, чтобы ты была… Просто…
— Просто тётя Валя осудит? Ну и пусть! А я, наконец, живу.
Вернувшись домой, Настя поделилась с женихом.
— Не пойму, как к этому относиться…
Сашка лишь засмеялся:
— Да брось! Твоя мамка — огонь. Не в депрессию впала, а жизнь полной грудью вдыхает. Разве преступно — быть счастливой?
В выходные Настя позвонила матери.
— Мам, давай сходим в сауну, а потом в «Гараж»? Там джаз вечером.
— И тебе не будешь за меня краснеть?
— Скажу, что ты моя троюродная сестра-актриса, — рассмеялась Настя.
— Договорились. Но предупреждаю — до полуночи не уйдём.
Тот день перевернул всё. Настя впервые разглядела, какая сила скрывается за этой новой, сияющей версией матери. И подумала — а может, и ей стоит поучиться жить не «как положено», а как сердце велит.