Свекровь всю жизнь боготворила своих дочерей. А ухаживать за ней на склоне лет теперь должна я.
У неё трое детей. Моего мужа, Дмитрия, она родила последним. И, видимо, он всегда был для неё лишним. Всё её обожание доставалось старшим дочерям — Алине и Светлане. Им она помогала во всём: с ремонтом, с детьми, с долгами, с переездами. А нас с Димой будто и не существовало.
За десять лет брака мы не увидели от неё ни капли участия. Ни подарков, ни звонков, ни визитов. Нас не звали на семейные праздники, дни рождения племянников, даже на её собственный юбилей. Разговаривала с нами редко и холодно — если вообще находила время.
Когда у нас родился сын, я тайно надеялась: может, внук растопит лёд. Но нет. Свекровь даже не приехала. Бросила в трубку: «Жаль, не девочка» — и положила. Тогда Дима переживал, мучился, искал причину. Потом смирился. Мы опирались только на моих родителей. Они-то и помогали: забирали внука, когда мы сутками работали, подкармливали нас, поддерживали.
Свекровь стала для нас чужой. Поздравляли её по смс — и на этом всё. Казалось, эта страница перевёрнута.
Но всё изменилось, когда она попала в больницу. Врачи нашли болезнь, при которой человек теряет силы и требует постоянного ухода. Дима, узнав, тут же сорвался с работы, поехал к ней. Вернулся другим — злым, потерянным. Он всегда был спокойным, а тут впервые закричал.
Оказалось, после выписки за ней нужен присмотр. Её дочери быстро собрали «совет» и постановили, что это наша обязанность. У одной, мол, грудной ребёнок, у другой — дом в Ленинградской области, и ездить в Петербург неудобно. Ни слова о том, что мы тоже работаем, что у нас свой сын, что мы никогда не были ей близки.
Предложение «отдать» нам её квартиру прозвучало как насмешка. Особенно учитывая, что всё имущество она давно переписала на дочерей. Дачу — Алине. Машину — Светлане. В счёт «заботы», как они это назвали. А теперь вдруг вспомнили о брате, которому всегда доставались крохи. Но когда Дима отказался, его начали травить – кричали, что он недостоин их фамилии.
А я просто устала. Мне жаль её, честно. Но она чужой человек. Я не готова ухаживать за той, кто десятилетиями делала вид, что нас нет. Мой муж теперь сам не свой — его грызёт чувство вины. Но какая может быть вина перед тем, кто всю жизнь игнорировал его?
Он сказал: если сёстры решили, что мать заслуживает ухода, пусть продадут её трёшку в центре и наймут сиделку. Он готов скинуться деньгами, но не годами. Потому что у нас своя жизнь. Своё здоровье. Своё право на покой.
Я понимаю: старость — не радость. Но почему её тяготы должны нести те, кого всю жизнь отталкивали? Где были эти «доченьки», когда ей стало плохо? Почему теперь они отсиживаются, а я, чужая, должна всё бросить и стать её сиделкой?
Знаю, многие осудят. Скажут: «Родных не бросают». Но в этой истории всё сложнее. Слишком много обид. Слишком много несправедливости.
И главное — слишком поздно.