Свекровь всегда обожала своих дочерей. А ухаживать за ней в старости теперь должна я.
У моей свекрови трое детей. Моего мужа, Дениса, она родила младшим. И, кажется, он всегда был для неё лишним. Вся её любовь доставалась старшим дочерям — Алине и Светлане. Им она помогала во всём: с ремонтом, с детьми, с долгами, с покупками. А нас с Денисом будто и не было.
Восемь лет в браке — и ни разу она нам не помогла. Ни подарков, ни звонков, ни визитов. Нас не звали на праздники, дни рождения внуков и даже на её юбилей. Если и говорила, то сухо, будто из вежливости.
Когда у нас родился сын, я мечтала: вдруг внук хоть немного смягчит её сердце. Но нет. Даже не приехала. Бросила в трубку: «Жаль, не девочка» — и положила. Денис переживал, думал, чем провинился. Потом смирился. Опорой были только мои родители. Они забирали внука, пока мы работали, помогали деньгами, поддерживали, когда было трудно.
Свекровь стала для нас чужой. Поздравляли её раз в год по смс — и хватит. Казалось, этот этап закончен.
Но всё поменялось, когда её госпитализировали. Врачи нашли тяжёлую болезнь — без постоянного ухода не обойтись. Денис, узнав, тут же бросил работу и поехал к ней. Вернулся другим — злым, подавленным, с глазами полными боли. Он всегда был терпеливым, а тут сорвался впервые.
После больницы мать нельзя оставлять одну. Дочери быстро собрались на «семейный совет» — и решили, что ухаживать должны мы. У одной, мол, грудной ребёнок, у другой — дом в Ленинградской области, ехать в Петербург неудобно. Ни слова о том, что у нас тоже работа, свой ребёнок, что мы с ней всю жизнь были чужими.
Предложение «отдать» её трёшку звучало как насмешка. Особенно когда всё имущество давно переписано на дочерей. Дачу — Алине. Машину — Светлане. В благодарность за «заботу», как они говорят. А тут вдруг вспомнили о брате, которого всегда игнорировали. Но когда Денис отказался, его тут же обвинили в чёрствости, кричали, что он позорит фамилию.
Я устала. Мне искренне жаль свекровь. Но она — чужая. Я не готова ухаживать за человеком, который всю жизнь делал вид, что нас нет. Муж измучен — его грызёт чувство вины. Но разве может быть долг перед тем, кто тебя отвергал?
Он сказал сёстрам: если так важно, пусть продадут квартиру и наймут сиделку. Он поможет деньгами, но не станет жертвовать собой. У нас своя жизнь. Свои дети. Своё право на покой.
Я знаю — старость не радость. Но почему расплачиваться должны те, кого презирали? Где были эти «любимые дочки», когда матери стало плохо? Почему теперь они в сторонке, а я, чужая, должна всё бросить?
Кто-то осудит. Скажут: «Стариков бросать нельзя». Но в этой истории слишком много боли. Слишком много несправедливости.
И самое главное — уже слишком поздно.