Володя, просыпайся, уже светает, пора на смену! — трясла мужа Валерия, держа в одной руке пригоревший чугунок, а в другой — последнюю надежду, что он просто прикалывается.
— Не встану. Отстань, Лера. Всё, хватит. Палки больше не буду гнуть на этом заводе, — не открывая век, буркнул Владимир и отвернулся к выцветшим обоям.
Жена сначала прыснула — ну, с кем не бывает, после праздников-то все ворчат.
— Да бросил бы ты придуриваться! Свадьбу Катьки отгуляли, теперь давай, вкалывай! Забот — выше крыши!
— Говорю же: серьёзно. Всё. Руки сложил. Заявление ещё до майских подал. Вчера был последний день.
— Да ты очумел, Володь?! Где ты ещё такую работу сыщешь? Тебе до пенсии — рукой подать! Потерпи! — Лера посерела и едва не выронила сковородку.
— Больше не могу. Кончилось. Пятерых детей подняли. Два сына, три дочки. Всем дипломы впихнули, всех на ноги поставили. А я? Теперь хочу просто полежать. Всё, дело жизни сделано.
— Да у тебя крыша поехала, коль решил на детях паразитить, — с горечью выдохнула жена. — Кто тебя кормить-то будет? Моя пенсия — гроши. А ты, значит, возьмёшь да и сядешь им на шею?
— Ну а как иначе? Они ж мои, кровные. Пятеро! Неужели один отец с голоду подохнет?
— Да ты, старый чурбак, совсем рехнулся! — зашипела Валерия. — У детей своих забот — выше ушей! Квартиры в кредитах, внуки в садик бегают. А ты… халявщик! — схватила его за тельняшку и дёрнула.
Он резко оттолкнул её — она звонко шлёпнулась о комод.
— Не лезь. Не трожь. Решил — и всё.
Слёзы закипели в глазах Валерии. Она знала: коль муж заупрямился — не переубедить. Вскочила, накинула цветастый платок и побежала к соседке — бабе Шуре, к чьей мудрости ходили даже местные ОМОНовцы.
— Ой, баб Шур, горе мои! Володька с катушек съехал! Бросил работу, говорит, больше не в силах. Что делать? Как образумить?
— Да чего ты разоряешься. Он и вправду выдохся. Пять ртов поднял — это тебе не квас пить. Видно, душу всю выложил. Дай ему отлежаться. Люби его, дура.
— Ага, щас! Вот придут дети, и устроим ему “курорт” по полной! — с ядовитым блеском в глазах процедила Лера.
Через неделю вся семья собралась. Валерия всех обзвонила, накрыла стол так, что ножки трещали. Смеялись, вспоминали, внуки носились между ног. Но как только убрали посуду, в доме повисла тишина, будто перед грозой.
— Па, — первым нарушил молчание старший, Дмитрий, — это правда, что ты завязал с работой?
— Правда, сынок. Хватит. Кончились силы.
— Да ты чего, батя? — встрял средний, Игорь. — Год-два ещё — и пенсия! Терпи! Это же… бред какой-то!
— Я решил. Стаж — сорок с гаком. До пенсии доживу. А вас — пятеро. Прокормите старика, небось.
Жена за его спиной злорадствовала, а дети заёрзали. Дмитрий крякнул:
— Ну… у нас сейчас ипотека, машину в кредит взяли. Тяжело будет.
— А у нас Машка в художку поступила, репетиторы — золотые. Деньги улетают, сам знаешь, — добавила жена Игоря. Сам он молчал.
— А я… ремонт затеял. До морозов успеть надо, потом продавать будем. Не потяну, — пробормотал младший, Антон.
Дочери затараторили. У одной гарнитур в рассрочку, у другой муж на Севере, денег не видит полгода. Валерия встала, как комиссар перед атакой:
— Ну вот, Володя, видишь? У всех свои заморочки. А ты — обуза. Не стыдно? Детям тянуть, вместо того чтобы помогать. Завтра же — ищи работу. Без трудовой — не пущу. Ясно?
Владимир встал. Молча. Окинул взглядом детей. Жену.
— Я вас пятерых вырастил… а вы одного отца прокормить не хотите… — глухо бросил и ушёл в горницу.
Наутро он пошёл устраиваться. Взяли. Зарплата — вполовину меньше, но хоть что-то. Лера торжествовала — “вразумила”. А через три дня он не вернулся.
Поздно ночью в дверь постучали. Из больницы сообщили: Владимир умер. Остановилось сердце. На работе стало плохо, не довезли. Скончался в “скорой”.
Теперь Валерия живёт одна. Пенсия — слеза. Дети наведываются редко. В основном дочери. Сыновья звонят по красным дням.
А в её голове, как проклятие, крутятся последние слова мужа:
“Я вас пятерых вырастил… а вы одного отца прокормить не хотите…”