В славные времена СССР я женился на женщине с тремя детьми, и никто им не помогал — совсем одни были.
“Андрюха, ты в своем уме? На продавщице с тремя детьми жениться собрался? Совсем крыша поехала?” — хохотнул Витька, мой сосед по общаге, и хлопнул меня по плечу.
“А что такого?” — даже не отвлёкся я, ковыряясь в будильнике отвёрткой, но краешком глаза на него покосился.
В те годы — в восьмидесятые — наш провинциальный городок жил неспешно, без лишней суеты. А я, тридцатилетний холостяк, мотался между заводом и своей койкой в общежитии. После института так и застрял: работа, шахматы, телевизор да редкие посиделки с друзьями.
Иногда выглянешь в окно, увидишь ребятню во дворе — и нахлынет: вспоминаешь, как мечтал о семье. Но сразу же гонишь эти мысли прочь — какая семья в четырёх стенах общаги?
Всё изменилось в один дождливый октябрьский вечер. Зашёл в магазин за хлебом. Сколько раз уже ходил — всё одно и то же. Но в этот раз за прилавком стояла она — Надя. Раньше как-то не замечал, а тут взгляд зацепился. Усталые, но добрые глаза, а в них — тёплый огонёк.
“Батон или бородинский?” — спросила она, чуть улыбнувшись.
“Батон…” — пробормотал я, будто первоклашка у доски.
“Только из печи, свежий”, — ловко завернула и протянула мне.
Когда наши пальцы коснулись, будто искра пробежала. Я копошился в карманах, ища мелочь, а сам украдкой её разглядывал. Простая, в рабочем халате, лет тридцати с хвостиком. Усталая, но с каким-то внутренним светом.
Через пару дней увидел её на остановке. Надя тащила сумки, а вокруг вертелись трое ребятишек. Старший — паренёк лет четырнадцати — серьёзно сжимал тяжёлый пакет, девочка держала за руку малыша.
“Давайте помогу”, — предложил я, перехватывая сумку.
“Не надо, спасибо…” — начала она, но я уже загружал вещи в автобус.
“Мам, а это кто?” — без обиняков спросил младшенький.
“Тише, Ваня”, — одёрнула его сестра.
По дороге выяснилось, что живут они недалеко от моего завода, в старой пятиэтажке. Старшего зовут Серёжа, дочку — Катя, а младшего — Ваня. Муж Нади погиб несколько лет назад, и с тех пор она одна тянет семью.
“Живём, не жалуемся”, — сказала она с усталой улыбкой.
В ту ночь я долго ворочался. В голове крутились её глаза, голос Вани, и где-то внутри шевельнулось забытое чувство — будто что-то важное ждёт меня впереди.
С тех пор я зачастил в гастроном. То молоко куплю, то пряники, то просто так загляну. Коллеги начали подкалывать.
“Ты, Андрюха, чего? Три раза на дню в магазин — это неспроста”, — ухмылялся Петрович, мой начальник.
“Да продукты свежие ищу”, — отмахивался я, краснея.
“Или продавщицу?” — подмигивал он.
Как-то вечером я решился подойти к Наде после смены.
“Разрешите сумки донести”, — сказал я, стараясь звучать спокойно.
“Не надо… как-то неудобно…”
“А вот на потолке спать — действительно неудобно”, — пошутил я, забирая пакеты.
По пути она рассказывала о детях. Серёжа подрабатывает после школы, Катя — отличница, а Ваня недавно научился шнурки завязывать.
“Вы очень добрый. Но не стоит нас жалеть”, — вдруг сказала Надя.
“Я и не жалею. Хочу быть рядом.”
Потом я пришёл к ним — кран починить. Ваня крутился рядом, глаз не сводил с инструментов.
“А ты и велосипед починишь?”
“Неси, посмотрим”, — улыбнулся я.
Катя попросила помочь с математикой. Сели решать вместе. За чаем говорили о жизни. Только Серёжа держался в стороне, настороженно. Потом услышал их разговор:
“Мам, он тебе нужен? А если уйдёт?”
“Он не такой.”
“Все они одинаковые!”
Я стоял в коридоре, сжав кулаки. Хотел уйти. Но вспомнил, как Катя сияла от пятёрки, как Ваня смеялся, когда мы чинили его велосипед, и понял — нет, не могу.
Сплетни на работе ползли, но мне уже было плевать. Я знал, ради чего живу…
“Слышь, Андрюха, — говорил мой друг Витька, — ты это… подумай. Зачем тебе эти проблемы? Найди девушку без детей.”
“Ты в своём уме? На продавщице с тремя детьми жениться?!”
“Отвали”, — буркнул я, не отрываясь от будильника.
“Да не в этом дело… просто трое детей — это…”
“Заткнись, Вить.”
Как-то вечером я сидел с Ваней, помогая ему с поделкой для школы. Малыш старательно вырезал фигурки, высунув от усердия язык.
“Дядя Андрей, ты к нам навсегда придёшь?” — вдруг спросил он.
“В каком смысле?” — растерялся я.
“Ну… жить. Как папа.”
Я замер с ножницами в руке. Скрипнула дверь — Надя стояла в проёме, прикрыв рот ладонью. Через секунду она развернулась и выбежала на кухню.
Она плакала, уткнувшись в полотенце.
“Надь, ты чего?” — осторожно положил руку ей на плечо.
“Прости… Ваня маленький, не понимает, что говорит…”
“А если он не ошибается?” — развернул её лицом к себе.
Она подняла глаза, полные слёз.
“Ты серьёзно?”
“Абсолютно.”
В этот момент на кухню ворвался Серёжа:
“Мам, ты чего? Он тебя обидел?” — уставился на меня в упор.
“Нет, Серёжа, всё хорошо”, — сквозь слёзы улыбнулась Надя.
“Врёшь! Он тут зачем? Убирайся!” — выкрикнул он.
“Пусть говорит, — я посмотрел прямо в его глаза. — Всё, что думаешь.”
“Ты чего сюда приперся? Денег у нас нет, квартира тесная… Чего тебе надо?”
“Тебя. И Катю. И Ваню. И маму вашу. Мне вы все нужны. Я никуда не уйду, хоть тресни.”
Серёжа несколько секунд молча смотрел на меня, потом резко развернулся и хлопнулСерёжа несколько секунд молча смотрел на меня, потом резко развернулся и хлопнул дверью, но на этот раз я знал — в его сердце уже не было злости.