Хроники одной судьбы
Василиса Петровна дважды пыталась уйти от мужа. И оба раза возвращалась. Ради сына.
В первый раз она сбежала к родителям, когда Николай запил после рождения Ванюши. Не вынесла больше его пьяных выходок — среди ночи, прижимая ребёнка к груди, выскользнула из дома. Николай настиг её во дворе:
— Куда это ты?
— Прочь от тебя!
Мать, сельская акушерка, лишь покачала головой:
— Василь, а чего ж ты ждала, связавшись с шофёром? У них такие нравы — не переделать.
Спорить было не о чем. Сама выбрала свою участь. Познакомились они, как ни странно, в читальне. Василиса подрабатывала там, а Николай зашёл сдать книгу.
— Что-нибудь не заумное? — спросила она, разглядывая его грубые ладони.
— Дайте про чувства, — усмехнулся он, глядя ей прямо в душу.
Она протянула ему “Два капитана”. Через неделю он явился снова — не за книгой.
— Не дочитал… Может, в кино сходим?
И она согласилась.
Была весна, в голове — глупые грёзы, в сердце — юность. Она влюбилась. А в те годы, если хочешь быть вместе — иди под венец. Так и случилось.
Свадьба — без пышности, почти без гостей. Через месяц он впервые ударил её — за излишнюю болтовню с соседом. Потом, разумеется, принёс ромашки и буркнул:
— Ты ж знаешь, у меня характер.
— Это извинение?
— Нет. Напоминание.
Она молча опустила взгляд, сунула цветы в банку. Синяк на скуле припудрила. Стерпела.
Но когда родился малыш, а Николай запил — ушла. Не выдержала. Он потом полгода умолял вернуться, клялся завязать. И правда — держался почти два года. Но любой стресс глушил водкой, иначе не умел.
Однажды, после особо жестокой перепалки, когда Николай разнёс тарелку — не в неё, а мимо, — она села на кухне и стала писать сестре:
«Катька, я сдаюсь. Ухожу. Надо себя спасать».
Зайдя в детскую, увидела — Ваня спит, обняв игрушечный грузовик — подарок отца. Он боготворил папу. И это было взаимно.
Василиса разорвала письмо. Подумала: уйду — он пропадёт. А сын будет видеть, как отец катится вниз. Пусть уж лучше ненавидит меня, чем стыдится его.
Видно, Николай почуял это. Стал пить реже. Родился второй сын — Серёжа. Несколько лет жили тихо, почти мирно. Но запои возвращались. После одного из них он ввалился домой в забытьи, и она сказала:
— Я тебя больше не люблю. Не смогу. Никогда.
— Ты в себе?
— Вполне. Но мы будем жить вместе. Ради детей.
Каждый вечер она проверяла, спят ли сыновья, клала на тумбочку толстую книгу — на всякий случай — и шептала: “Ещё день. Он не для меня. Он для них.”
Перемены шли медленно. Но годы текли, дети росли. Николай поутих, остепенился, почти не пил. Страна катилась в тартарары, магазины пустели. Перебрались в Воронеж, младший как раз пошёл в школу.
Автобазу, где он работал, закрыли. В отчаянии Николай притащил домой бутылку и поставил на стол.
— Нет, — твёрдо сказала Василиса. — Или это, или дети.
— Отвяжись.
— Больше не отвяжусь, — схватила бутылку и выплеснула в помойку.
Он занёс руку, но не ударил. Знал: ударит — потеряет всё. Она не отступит.
В 1995-м дали участок под строительство. Денег не было, заняли у родни.
— Построим сами, — неожиданно сказал он.
Она не поверила. Но каждые выходные ездили на участок: он месил раствор, она таскала кирпичи. Как-то оступилась, глубоко рассекла ногу. Он подскочил:
— Пустая баба, зачем полезла?!
Но в голосе — настоящий испуг.
Дом построили. Не сразу. Но построили. Когда накрыли крышу, он притащил шампанское. Сидели на стропилах, пили из гранёных стаканов.
— Красиво, а?
— Не верится, — ответила она.
Трезвым он стал. Но чувства не вернулись.
— Мам, зачем ты с ним? — спросил как-то взрослый Ваня. — Вы же чужие.
— Я давала слово — и в радости, и в горе. И вам нужен был отец. Пусть такой. Когда своих детей заведёшь — поймёшь.
Сейчас им обоим за семьдесят.
Николай возится с внуками, и Василиса думает: уйди я тогда — он бы пропал. И этих ребятишек не было бы. Значит, всё не зря.
Живут в доме, что строили вместе. У каждого своя комната, свои дела. Она слушает Чайковского, он смотрит «След». Новости смотрят вместе. Это — союз.
Дети звонят ежедневно. Внуки смеются с фотографий в рамках. Недавно в гостях была пятилетняя Оленька. Забралась к бабке на колени и спросила:
— А что такое любовь?
Во дворе дед методично колол дрова. Как всё, что делает последние двадцать лет.
— Это когда прощаешь человеку то, что другим не простила бы.
— А ты деду прощаешь?
Она не ожидала. В глазах девочки — та же глубина, что когда-то была у Вани.
— Я не прощала. Я просто каждый день выбирала, что важнее.
— А что важнее?
Скрипнула дверь. Николай вошёл.
— Ты, — ответила бабка. — Твой отец. Твой дядя. Этот дом. И даже дедовы телепередачи…
Оленька рассмеялась:
— Так это и есть любовь?
— Нет, лапочка. Это — терпение. А любовь… она разной бывает. Но настоящую ты ещё узнаешь.
Николай выглянул из кухни:
— Чаю, Василь?
— Сейчас налью, — ответила она.
Это не любовь. Но это — что-то крепче. Стоило ли оно того?
Ответа нет. Или, может, он у тебя?