Вспоминаю, как Арина замуж металась. Никто в деревне толком не мог взять в толк, отчего такой славной девке удача в сердечных делах не улыбннется. Баба хоть куда: и дела спорились, и собой видная, и голова на плечах. Работала ветеринаром при большом колхозе под Москвой. Грешили, видно, на то, что Арина местной не была. Да и от здешних баб она отличалась не приведи Господи.
Кабы Аришка свою пышку чуток убавила, глядишь, и мужичонок в избу завелся бы. Понятное дело, добрых днем с калачом не сыщешь, но все ж дух мужской, завела разговор Ульяна Екатериновна, усаживаясь вечерком с бабками на березовые плахи у завалинки. Она первая начинала судить да рядить о достоинствах да промахах односельчан. Вести по деревне она знала раньше, чем они успевали случиться.
Опора у нее была всегда Марфенька Семеновна. Подруги с малых ногтей, столько же и препирались. Скажет Марфенька «белила», Екатериновна тут же с пеной: «Наливай чернила!»
Бабки мигом к Марфеньке головами ждут продолжения балагану. Та не заставила ждать.
Какие ж это новости-то? Чтоб в избе носками прелыми воняло надо себя не уважать. Бабы, вы ее только послушайте! Не надо от мужика ни-че-го, пущай аромат по дому развозит, а пахать бабе? Фу, уж лучше с пышкой!
Екатериновна аж зарделась.
Да несешь же ты, не понимая! Бабе положено с мужиком жить! Чтоб хозяин в избе!
Ну-ка, растолкуй на кой? Сама ж признаешь, мужики-то одни отбросы! Для чего он? Приглядывать за ним? Кормить?
Екатериновна вытерпеть не смогла, вскочила.
Вот дура-баба! А дитятко-то зачать надобно?
Это ты дура-баба! Дитя зачать, а потом всю жисть на себе этого самого «мужичка» волочить! Не проще ль в город махнуть, подыскать ладного, видного, да в банк спермы сходить! И не откармливать тунеядца-горькоплясу всю жизнь, а себе в усладу пожить?
Бабы ахнули. Жарче всего спорили подруги как раз про нравы. Жарко было месяц не разговаривали, на плахи не выходили. Бабкам тогда смертная тоска была. А все оттого, что у Екатериновны муж один-единственный был, схороненный лет двадцать назад, а у Марфеньки трое, да и сейчас ходил к ней дядька Костя-печник, хозяйства объединить норовил. Марфеньке самой за семьдесят, а бывшему печнику под восемьдесят, и жили ничего.
Потому-то и взгляды у них на это разнились настоем.
И снова дело к скандалу шло, кабы не сам предмет обсуждения не подкатил.
Здорово, девоньки!
Арина останови приветливо, глядя на старух с улыбкой.
Аринка, здоровеньки! Из города аль как?
Из города, Марфа Семеновна. Я, кстати, капли от блох привезла. У кого коты чешутся забегу, накапаю.
Ой, Ариша, у котов положено блохам быть! вклинилась Екатериновна.
Да что вы, Ульяна Егоровна! Нынче капельки чудные разок накапал, полгода своего бутуза с лежанки не гоняй.
Здесь снова вышла Марфенька. Презрительно косясь на подругу, молвила:
Ариша, спасибо, заглядывай. Я, чай, не как некие дремучие, в позапрошлый век заплывшие, понимаю толк в хорошем. А на такую не гляди, не дивлюсь, коли они и моются золой по старинке.
Мархивна затряслась мелкой дрожью от хохота. А Екатериновна багровела от злости.
Арина лишь улыбалась. За шесть деревенских лет жития к тому притерпелась: жизни личной здесь нет жизнь одна, на весь мир. Сперва душа болела, в обиде была, а после смекнула все как положено. Грустить надо, коли про тебя молчок значит, не за что взять, пустое место.
***
Арина махнула в деревню по зову души. Девка сугубо городская, она с малолетства мечтала жить среди полей, лечить кобыл да коров, да всякую животину. Гов
Нина намесила поросятам теплой болтушки, наломала свежего хворосту в хлев и, улыбаясь тихой улыбкой под звёздным деревенским небом, подумала, что уж завтра-то день будет точно не хуже других.