Вреднюга
— Добрый вечер, граждане, — на пороге стоял участковый, — соседка снизу пожаловалась на шум из вашей квартиры. Пропустите.
— Конечно, — дрогнувшим голосом отозвалась Надя, — только сыночка успокою.
Но дрожала она вовсе не от визита полиции, а оттого, что муж снова её избил. На сей раз — за вылитую в унитаз водку. Серафим, обнаружив это, взбеленился:
— Я мужик, мне расслабиться после смены положено! Ты в декрете прозябаешь, а я на заводе горбачусь! Бегом за новой бутылкой!
— Не пойду, — прошептала Надя. — Ты вечно пьяный, Алёшенька тебя боится. Ему год, а он уже насмотрелся! Хватит пить, Серафим!
Под рёв малыша мать снова получила затрещину. Шум услышала соседка Пелагея Никитична и, как водится, поступила привычно — вызвала полицию.
Вообще, Пелагея Никитична была ещё та персона. Соседи её не просто недолюбливали — терпеть не могли. На каждого у неё имелась жалоба: то в ЖЭК, то в опеку, то в администрацию.
— Сашку из пятой квартиры мать морозит, — доносила она в трубку. — Худой, как щепка, а мамаша довольная ходит. Наркоманка, не иначе.
В опеке кивнули, пообещав разобраться. А бедная мать Сашки, сидевшая с ним на диете по совету врача (мальчик в девять лет весил, как подросток), оторопела, когда к ней нагрянула комиссия. Одежда же на ребёнке «горела» от его непоседливости.
Но Пелагея Никитична этого не знала — она сторонилась соседей. Старожилы шептались, что когда-то к ней в квартиру вломились грабители. Муж, защищая снятые на «Москвич» деньги, погиб, а она с тех пор всем не доверяла.
Молодёжь об этом не ведала.
— Убери за своим псом, барбосовод! — кричала Пелагея Никитична парню с овчаркой.
— Сама убери, старуха, — огрызнулся тот.
Пёс рявкнул, дернув поводок. Старушка отпрянула, затаив злобу.
Наутро сосед обнаружил «сюрприз» у своей двери, вляпавшись в него новыми кроссовками.
— Чтоб тебя! — выругался он, выкидывая обувь.
А за занавеской ухмылялась Пелагея Никитична. С тех пор тротуары у дома стали чище.
— В чём дело? — участковый окинул взглядом комнату, где в кроватке ревел Алёшка.
— Да фигня, — буркнул Серафим. — Футбол смотрел, болел за «Спартак».
Надя испуганно кивнула, поддерживая ложь. Участковый вздохнул: вечно они защищают своих тиранов.
— Предупреждение выпишу. А извиняться — перед соседкой. Бдительная у вас гражданка, редкость нынче.
— Ну да, — процедил Серафим.
Когда полицейский ушёл, муж прошипел:
— В следующий раз прибью тихо.
Надя, прижимая сына, проклинала день, когда вышла за этого человека.
— Не пара он тебе, — твердили подруги. — Улыбается, а глаза — ледяные.
Но Надя не слушала. Тогда Серафим казался ей защитником. А теперь ревновал к каждому фонарю и орал, если рубашка была недостаточно выглажена.
— Ты что, утюгом пользоваться не умеешь?
— Алёша зубки режет, я еле успеваю…
Но Серафим не понимал. Суп — недосолён, котлеты — пережарены, жена — дрянная мать.
— Бабы в войну в поле рожали — и ничего! — бросал он.
Судьба сжалилась: на 8 Марта к Наде нагрянули коллеги.
— Как я рада! — она чуть не плакала от радости.
— Не засиживайся в декрете, — шепнула начальница. — Дома всё в порядке?
Надя промолчала.
Вернувшись, Серафим даже не поздоровался.
— Чтоб больше их здесь не было! Особенно твоего Витьку!
— Он мне друг!
— Ага, друг! Может, Алёха — его? Вон из дома!
Он схватил нож. Надя, босая, в халате, выскочила на лестницу.
— Куда пойдёшь, с*ка, туда и тащись! — орал он, захлопывая дверь.
Надя замерла от ужаса. Но тут появилась Пелагея Никитична.
— Ко мне идёшь. Ребёнка застудишь.
В её квартире, увешанной портретами молодого мужа, царила чистота.
— Мой Ваня, — вздохнула старуха. — А ты с уродом мучайся. Живите тут.
Наверху гремели двери — Серафим искал их. Но к Пелагее Никитичной не постучался.
Через три дня участковый сообщил: Серафима арестовали за нападение на Витьку.
— Новый замок поставим, — сказал он.
Теперь у Нади началась другая жизнь.
— Давай, девка, — подбадривала Пелагея Никитична. — С малышом посижу.
Соседи перестали звать её «вреднюгой». Теперь она была просто «тётя Поля».