В село переехала новая семья. Как раз школу новую достроили. Старый директор на пенсию ушёл, а новый приехал Родион Петрович с женой-учительницей по математике и дочкой Светкой, пятнадцати лет от роду.
Светка на деревенских девок ни капли не походила, оттого все пацаны на неё глаз положили, а местные девчонки скрипели зубами от зависти. Приезжая всегда ходила опрятная коса толстая, туго заплетённая, сапоги чистые, хоть и грязь по осени непролазная. А она умудрялась перед школой в луже их сполоснуть, чтоб ни пятнышка.
«Светке больше нечем заняться, в лужах ковыряется», смеялись над ней деревенские, но, глядя, как парни на неё засматриваются, и сами стали потихоньку сапоги отмывать.
Жил в селе Мишка, парню шёл семнадцатый, работящий, косая сажень в плечах. Со школы ушёл после восьмого класса рубаха-парень, с мужиками на сенокос, стога метал так, что бабки только ахали.
С девчонками у Мишки ладилось легко с четырнадцати лет народ сменял, а с шестнадцати уже и под стогами изгибы судьбы познавал.
«Ну и кобель Мишка, всех подряд обхаживает», вздыхали односельчане, а он только усмехался.
Но всё переменилось, когда он впервые увидел Светку. Идёт с матерью в сельмаг, вся такая лёгонькая, ладная.
«Это что за диво-дивное?» удивился Мишка и ткнул локтем своего кореша Егорку, рыжего и конопатого.
«Да это новенькие, батя её директор школы, а это Светка с мамкой-училкой, математичку вести будет».
Тут-то Мишку и подкосило. Будто и не было прежних похождений словно впервые сердце ёкнуло. Да так, что аж глаза зажмурил. Было в Светке что-то лёгкое, неземное, и душа его, отчаянная да разудалая, вдруг сжалась в комок.
Мишка понимал Светка ещё девчонка, потому издали наблюдал, не подходил. Но в селе все мигом раскусили Мишка запал. Прошла осень, зима наступила. Речка льдом сковало, ребятня на коньках каталась простые «снегурки» к валенкам верёвками привязывали. Девчонки на лёд не выходили не умели.
Но тут случилось чудо. Вышла Светка на речку в настоящих коньках с ботинками, красивых, как она сама. И как поехала! Народ замер ребятня с берега глазела, как она фигуры выписывает, кружится на одной ноге, потом на другой.
«Ну и ну, Светка даёт!» ахнули парни. А малышня рты разинула.
Мишка этого не видел с работы шёл. Но вдруг крики с реки услышал: «Тонет! Помогите!» Не раздумывая, рванул туда.
У дальнего берега полынья там ключ бил, лёд тонкий. Мишка фуфайку на лёд швырнул, к воде подполз видит, Светка, вся в ледяной крошке, из последних сил держится.
«Хотя бы палку схватить…» мелькнуло в голове, но времени не было. Скинул ремень, кинул ей: «Хватайся!»
Она уцепилась, он дёрнул и вытащил. До середины реки на четвереньках волок, а потом в охапку и бегом к её дому.
В тот же вечер, когда стемнело, к Мишке пришла мать Светки:
«Спасибо, Мишенька, благодарила, гостинцы вручила. Светка просила, чтоб ты зашёл. Температура у неё».
Он пошёл. Светка в постели лежала, увидела его слабо улыбнулась, руку протянула.
«Если бы не ты…» слёзы катятся, а он их ладонью смахнул.
С тех пор стал каждый вечер к ней приходить днём работа, а вечером у её кровати сидит, слушает, как она говорит. Голос у неё как песня.
Шестнадцать Светке стукнуло, они гуляли, за руки держались, и Мишка её впервые поцеловал. А когда ему восемнадцать исполнилось в армию забрали.
«Время быстро пролетит, ты только жди», уговаривал он её на прощание.
Но судьба штука подлая. Мишку на Кавказ закинуло, в самое пекло. Ранение, ногу отняли. В госпитале лежал, никому не писал тем более Светке.
«Не вернусь я калекой, думал. Не надо ей такого. Пусть свою жизнь строит».
Как только к протезу привык в родное село не поехал. ОсеА спустя годы, когда их внуки уже катались на коньках по той же речке, старые односельчане показывали на два креста у церковной ограды и шептали: “Вот они, Мишка со Светкой наконец-то вместе”.