Было тихо-тихо, даже ветер не шевелил листья, птицы не пели, будто сама природа затаилась в скорби. Вокруг открытого гроба и свежей могилы стояли люди, молчаливые и подавленные. Ольга держала отца под руку. Он сгорбился, уставившись на маму в гробу — будто пытался запомнить каждую черточку её лица.
Поодаль стояли родительские друзья: Галина и её муж Виктор. Ольга знала их с детства, всегда звала просто по именам. Галина то и дело подносила платок к глазам, а Виктор смотрел куда-то за горизонт, будто видел там что-то, чего никто другой не замечал. Напротив Ольги с отцом толпились мамины коллеги — красноглазые, опухшие от слёз. Ещё какие-то незнакомые лица. Раз пришли — значит, знали маму.
Все уже простились, все выплакались — отпели в морге, сказали последние слова. Осталось только дождаться конца. Ольга встретилась взглядом с могильщиком. Тот будто прочитал её мысли: «Закрываем?» Она кивнула — едва заметно. Пора.
Но вдруг тихий, но твёрдый голос остановил их:
— Подождите.
Все обернулись. К гробу подошёл высокий мужчина в длинном чёрном пальто и шляпе с широкими полями. Он положил две белые розы, накрыл ладонью мамины руки — будто хотел согреть их в последний раз. Так простоял несколько минут, а все вокруг гадали: кто это? Могильщики заерзали. Незнакомец отступил. Гроб закрыли, опустили вниз. Ольга первая бросила горсть земли.
Пока могилу закапывали, она искала глазами того человека в шляпе — но он исчез. Когда всё закончилось, люди стали расходиться. Ольга с отцом остались у креста.
— Пап, пойдём, — тихо сказала она. Он молча позволил увести себя.
Дорогой она ломала голову: кто этот мужчина? Пришёл, не представился, ушёл, не попрощавшись. Лица его не разглядеть — шляпа скрывала всё, кроме острого подбородка.
Поминки были в кафе рядом с домом. Ольга не могла проглотить ни кусочка. Просто ждала, когда это закончится. Наконец разошлись все. Отец молчал весь путь домой, а в квартире всё ещё пахло лекарствами, хоть Ольга и проветривала целый день.
Отец рухнул на диван. Она накрыла его пледом, украдкой глянула на дверь в мамину комнату. «Отмучилась», — прошептала про себя Ольга. Да все отмучились. Мама — от болезни. Она — от ожидания конца. Отец — от бессилия помочь.
Слёзы подступили. Ольга ушла на кухню, уткнулась лицом в ладони и плакала тихо, чтобы отец не слышал.
Прошло время. Боль притупилась. Отец ходил, как тень, шаркая тапками по полу. Ольга злилась. А ей-то легко? Она теперь за всё в ответе.
Как-то раз она спросила:
— Пап, что с маминой одеждой делать?
— Не знаю. Отдай кому.
Легко сказать — кому? В выходные она разобрала вещи. Что поновее — отложила, остальное — в мусор. В коробке с туфлями нашла три пожелтевших конверта. Без обратных адресов.
Зачем мама их прятала? Читать чужие письма нехорошо, но мамы уже нет. Может, и автора тоже. Ольга долго колебалась, но любопытство взяло верх.
Первое письмо:
«Ты моё счастье. Не успел уехать, а уже скучаю… Люблю».
Второе:
«Я боялся этого. Ты знала, что я женат. Детей не оставлю. Если родишь — буду помогать. Прости…»
Третье:
«Ты назвала её Ольгой? Я уезжаю. Не жди. Обещай, что никому не расскажешь. Сожги письма…»
Внизу — галочка, как птица.
Значит, папа ей не отец. Настоящий — тот, кто бросил маму. Ольга спрятала письма в шкаф. Зачем разрушать отцу жизнь? Он любил её, растил, переживал. А тот — чужой.
Потом она вспомнила мужчину в шляпе. Может, это он?
Шли годы. Ольга училась на журфаке. Однажды её пригласили на юбилей известного журнала — «Чайка». Логотип — птица, как та галочка в письме.
Там она увидела основателя — Константина Чайку. Седеющий, в золотых очках. Не выдержала — подошла.
— Я Ольга Воронова. Моя мама — Анна Воронова.
Он побледнел, увел её в сторонку:
— Что ты хочешь?
— Вы были на похоронах. Я прочитала ваши письма.
— Да, любил её. Но поздно встретились. — Он сунул визитку. — Если нужна работа — звони.
Ольга так и не позвонила.
Через восемь лет она пришла на его похороны. Видела его детей — своих брата и сестру. Ничего не почувствовала.
Она вышла замуж, родила детей. Отец нянчил внуков.
Так и осталось тайной.
Люди хранят секреты не для себя. А для тех, кто найдёт их, когда уже ничего нельзя изменить.