Тот ужин завершился разводом
Ты в своём уме вообще? Пелагея швырнула салфетку на стол, отчего рюмка с наливкой качнулась, едва не опрокинувшись. Пригласить её сюда, в наш дом!
Полень, уймись, Никифор нервно поправил косоворотку. Шуму-то сколько. Ну зашла коллега на минуту.
Коллега? голос Пелагеи взвизгнул. В десять вечера? Да с гармонью под окнами? С баранками?
Проект новый обсуждали…
Какой проект, Никиша? С этой… с этой Клавдией?
Никифор опустил взгляд. На столе еще стояли тарелки он старался, готовил дома рагу, хотел супругу потешить. И всё прахом пошло из-за нелепого приглашения.
Пелагея встала из-за стола и зашагала по горнице. Сорок три ей было, а выглядела бодро. Стройная, лицом пригожая, всегда собой занималась. Никифор хвастался приятелям, мол, бог женой не обидел.
Слушай сюда, уперла руки в бока, встала напротив. Дура я, что ль? Хотя ты, видать, считаешь! Шельма эта звонит ежедневно, ты на работе засиживаешься, домой являешься от тебя её духами пахнет.
Поля, не накручивай…
Накручиваю? она вытащила из кармашка телефон. А это что? Пятнадцать пропущенных от неё за сутки!
Никифор побелел. Забыл, что Пелагея видит все звонки через общую связь.
По делу звонила…
По делу! Пелагея горько рассмеялась. В субботу! Под воскресенье! За полночь! Какое такое дело не терпит?
Никифор молча вертел ложку. Двадцать два года брака, а супругу в таком смятении он не видел. Даже когда с деньгами туго было, когда мать её хворала, Пелагея стойко держалась. А сейчас на грани.
Никиша, голос её понизился, но боль в нём звенела, я ж вижу всё. Влюбился ты в неё.
Нет, мотнул он головой, но фальшь была слышна даже ему самому.
Не лги! Себе не лги! Я тебя двадцать два года знаю, думаешь, не замечаю? Ты расцветаешь, когда она звонит. Глаза горят, когда на работу спешишь. А домой приходишь…
Пелагея не договорила, но Никифор понял. Дома он хмурился, раздражался. Родные стены казались скучными после конторы, где Клавдия.
Поля, давай без крика, попросил он.
О чём толковать? она села на лавку напротив. О том, как ты переменился? Как я для тебя воздух стала? О том, что мы уж месяц словно чужие?
Никифор всмотрелся в жену. И впрямь, когда он последний раз о делах её спраширокрил? Ужин завершился разводом.
Она молодая? чуть слышно спросила Пелагея.
При чём тут это?
Сколько ей, Никиша?
Двадцать восемь.
Пелагея кивнула, будто худшие догадки подтвердились.
Понятно. А мне сорок три. Стара стала, значит.
Глупости несешь.
Глупости? она встала, подошла к зерцалу в сенях. Взгляни-ка, Никиша. Морщинки у глазок, сединка, что я ежемесячно краской травлю. А она молодая, пригожая, без детей, без забот.
Наших-то нет, напомнил Никифор.
Нет, согласилась Пелагея. Моя вина. Не сподобилась родить.
Поля, не надо…
Надо! Дай сказать! Пятнадцать лет вину свою ношу. Детей увижу сердце щемит: а ну как Никиша корит? А ну как к другой пойдёт, кто родит?
Никифор шагнул к ней, хотел обнять, но она отстранилась.
Не тронь. Отвечай по чести: любишь её?
Тишина повисла густо. Никифор в пол смотрел, Пелагея ждала. На стене тикали старые ходики, купленные на третью годовщину.
Не ведаю, выдавил он наконец.
Не ведаешь или правду таишь?
Поля, всё запутанно…
Для меня просто, она села за стол, сложив руки. Либо меня любишь, либо её. Третьего не дадено.
Никифор опустился на лавку рядом. В голове сумятица. С одной стороны жена, с коей лучшие годы прожиты. Которая верила в него, когда дело своё затевал. С другой Клавдия, что полгода назад ворвалась в жизнь и всё вверх дном поставила.
А что с тобой, когда она рядом? продолжала Пелагея. Что чувствуешь?
Молодость… признался он. Будто мне снова двадцать пять.
А со мной?
С тобой я муж, глава семейства.
И это худо?
Нет, не худо. Но… буднично.
Пелагея кивнула, будто главную загадку разрешила.
Значит, обузой я стала.
Не обузой. Ты жена хорошая, Поля. Самая что ни на есть.
Да нелюбимая уже.
Никифор промолчал. Что сказать? Что любит, но по-иному? Что уважает, ценит, а сердце колотится от Клавдиного звонка?
Ведаешь, Пелагея встала, начала убирать со стола, я тебя постигаю. Честно. Много лет прожили, быт зае
И только годы спустя, оставшись один в пустой квартире с пивной кружкой вместо романтического бокала, он наконец осознал, что счастье было не в новизне страсти, а в терпком привкусе честности и уютных домашних настенных часах, которые выбросил при переезде.