Мать, которую не выбирают
Ольга не могла понять, почему её муж Денис позволял своей матери так бесцеремонно влезать в их жизнь. Она знала, каким горьким было его детство, как он мёрз и чувствовал себя лишним, пока старший брат Максим купался в любви, а он донашивал его старые вещи и жил на обочине семейного внимания.
Почему теперь, когда он вырос, стал успешным, купил дом и женился на любимой женщине, он снова пускает Евдокию Петровну к себе — не в гости, а будто в свою вотчину? Она расселилась в комнате, которую они мечтали отдать будущему ребёнку.
— Она же моя мать, — оправдывался Денис, будто не перед Ольгой, а перед кем-то невидимым. — Потерпим немного. Детей пока нет.
Он старался смягчить углы, хотя внутри всё кипело. Он только начал жить так, как мечтал. Приобрёл дом, женился на женщине, которая сводила его с ума, научился засыпать без страха, что завтра окажется ненужным. И вот — мать. С узлами, с упрёками, с уверенностью, что ей «положено».
— Ты сам говорил, что это будет детская! — не сдерживалась Ольга. — А теперь там хозяйничает твоя мамаша. Без спроса, без разговоров.
Денис молчал. Да, он купил этот дом именно из-за этих двух комнат: спальни и детской. Потому что хотел семью. А теперь мечта снова отодвинута. Точь-в-точь как в детстве.
Всё повторилось.
Он вспомнил, как в их двушке Максим получал всё: новые вещи, лучшие подарки, именинный торт. А ему, Денису, рассказывали сказки про экономию, про «не потянем», про то, что счастье — роскошь. Как мать тратила последние деньги на кожаную куртку для Максима, а ему покупала стоптанные ботинки на барахолке. Он понимал: он был ребёнком «на остатках».
А теперь мать снова здесь. Говорит, что на пару дней, но уже разложила вещи, даёт указания, критикует Ольгу — за борщ, за уборку, за макияж. И снова, как тогда, будит в Денисе ту самую вину: не дотянул, не заслужил, не угодил.
Ольга терпела. Но срывы случались всё чаще. Она жаловалась, что Евдокия Петровна специально перекладывает её вещи, выбрасывает из холодильника овощи и заменяет их салом и жареной картошкой, ворчит даже на минералку, которую та пьёт.
— Она делает это назло! — сжимала кулаки Ольга.
Денис пытался поговорить с матерью. Но в ответ слышал:
— Что, гнать меня из дома, который ты купил на мои молитвы? Я тебе с Максимом квартиру оставлю, а вы тут с чужой бабой от меня прячетесь. Неблагодарный!
Он отмахивался. Не нужна ему та квартира. Но когда Ольга, дрожа, показала документы, найденные в вещах Евдокии Петровны, Денис онемел. Всё было переписано на Максима: и квартира, и гараж, и даже тот клочок земли, где он в детстве сажал морковку. Всё, что мать обещала ему, оказалось пылью.
— А мне пела, что всё моё будет. Что ради меня и живёт. — Денис рухнул в кресло.
Он не заплакал. Но молчал так, что у Ольги сжалось сердце.
Наутро он ушёл на работу, не прощаясь. А вечером обнаружил, что матери нет. Её вещи стояли у ворот, а в глазах Ольги горела ярость.
— Я выгнала её, Ден. Прости, если надо было спросить, но я больше не могла.
— Из-за бумаг? — устало спросил он.
— Не только. Когда я сказала, что знаю правду, она назвала меня никем. Сказала, что ты её кровь, а я — так, подстилка. Что это она имеет право жить тут, а не я. Что дом — твой, а значит, её. И что ты меня бросишь, как только она тебе глаза откроет.
Денис замолчал. Потом впервые назвал мать… гадиной. И даже не попросил прощения за это слово.
— А в конце, — добавила Ольга, — она нас прокляла. Меня, тебя, нашего нерождённого ребёнка. Сказала, что мы всё профукаем.
Денис лишь кивнул. Всё было слишком знакомо.
Прошли месяцы. В доме снова стало тихо. Ольга носила под сердцем сына. Денис не звонил ни матери, ни брату. Просто вычеркнул их. Потому что больше не хотел быть удобным.
Но однажды, гуляя с коляской, Ольга встретила соседку со старой улицы. Та проболталась: Евдокия Петровна съехала от Максима. Вернее, он её «пристроил». В дом престарелых. Не ужились. Долго ругались, а потом он собрал её вещи и сказал, что не собирается терпеть капризную старуху.
Ольга застыла. Сердце ёкнуло.
— Он не должен знать, — прошептала она себе. — Не должен.
И вернувшись, не сказала ни слова. Ни про дом престарелых, ни про то, как мать умоляла соседей дать телефон сына.
Потому что её Денис заслужил покой. И если ради этого нужно закрыть глаза на чужую старость — она готова. Любовь — это не только про тепло. Но и про стены.
Так и живут. В доме, где детская ждёт голосов, а в спальне больше не лгут. Где Евдокия Петровна не хозяйничает, а Ольга не стискивает зубы.
Просто живут. Настоящие.