**День прощения**
Последним автобусом Вера вернулась из областного центра в родное село. Весь день металась: то в поликлинику — за справками и бумагами, то в похоронное агентство, потом снова в больницу — отнести в морг узелок с одеждой. Мать сама собрала его заранее. Успела даже заскочить к себе в городскую квартиру, переодеться в чёрную кофту.
Вера опустилась на стул, вытянула ноющие ноги, сил раздеться не было. Изба за день выстыла, печку бы затопить. Уехала на рассвете, а теперь уже темнеет. Она бессмысленно смотрела на грязные следы на полу — от сапог фельдшера, мужчин, уносивших мать, соседей. Только сейчас сообразила, что весь день дверь была распахнута настежь, а на дворе октябрь. Не знала, можно ли сейчас мыть пол. Решила оставить как есть — на всякий случай.
За дверью послышались шаги. Вера вскочила, подумала, что это Ольга приехала, но вошла соседка.
— Видела, как ты вернулась. Помочь чем? — спросила тётя Катя, мамина подруга.
— Нет. — Верка снова осела на стул.
— Холодно у тебя. Сейчас печку растоплю. — Тётя Катя вышла и вскоре вернулась с охапкой дров, зашуршала на кухне, раскладывая огонь.
На мгновение Вере показалось, что это мама, что смерть её приснилась…
— Ну вот, скоро тепло будет. — В комнату вошла не мама, а тётя Катя. — Не заботься о поминках. Похороны завтра? Поезжай в город, а мы тут с Надеждой всё устроим. Ольга-то знает? Приедет?
— Телефон не берёт, смс отправила. Не знаю. Спасибо вам. — Губы Веры едва шевелились.
— Да ладно, не чужие ведь. Мы с твоей матерью ближе родных были. — В голосе прозвучало осуждение, и Вера взглянула на неё. — Ну, я пойду, — смутилась тётя Катя и двинулась к выходу. Взялась за ручку, задержалась. — Завтра дверь не запирай, ладно?
Вера кивнула, закусив губу. В печке затрещали дрова, огонь загудел в трубе, изба ожила. И уже не чувствовалось то глухое одиночество, заползшее в дом после мамы. Говорят, в первые дни умерших можно ощутить рядом. Вера оглянулась — но ничего не почувствовала.
Мать болела долго. После смерти отца словно сломалась, быстро угасала. Иногда Вере казалось, что она не хочет жить, спешит к нему. Стала угрюмой, замкнутой. После школы Вера уехала в город, поступила в техникум на бухгалтера.
Каждые выходные навещала мать, благо село недалеко. Привозила продукты, помогала по хозяйству. В последний год та резко похудела, ослабла. Вера свозила её в больницу — неутешительный диагноз. Мать восприняла его равнодушно, даже с облегчением, казалось.
Когда мать уже не вставала, Вера взяла отпуск, переехала к ней. На работе предупредила: возможно, возьмёт за свой счёт. Через месяц мама умерла. Последние два дня не ела, не говорила, лежала в забытьи.
Вера без конца разговаривала с ней — неважно, слышит ли. От звука собственного голоса было не так страшно. В последний день просила прощения за всё, умоляла не оставлять её, гладила исхудалую руку.
Говорила, что вот-вот приедет Ольга. При имени дочки веки матери дрогнули, но глаза не открыла. Может, уже была там — с отцом, куда так стремилась?
Отец был работящий, пил редко, знал меру — редкость для села. Многие женщины, чьи мужья спивались, пытались его завлечь, звали «помочь». Но он любил мать, не изменял. В деревне такое не скроешь.
С зарплаты всегда приносил им с сестрой кулёк «Мишек на севере». Как же они радовались этим скромным подаркам.
Умер рано — вернее, погиб. Мать не смогла смириться. Вере тогда было семь, Ольге — шестнадцать. Как уехала после трагедии в училище — так больше не вернулась.
Перед смертью, пока ещё могла говорить, мать просила Веру позвать сестру. Та звонила, писала — телефон молчал. В последний раз написала о смерти — ответа не было. Врала матери, что у Ольги дочь заболела. Поправится — приедет. Верила ли мать? Вера не знала.
Вспомнила, как год назад, после страшного диагноза, умоляла сестру приехать. Та отреагировала равнодушно.
— Она выгнала меня, разве забыла? Не приеду, — холодно сказала Ольга.
— Вы обе упрямые. Она может умереть, приезжай, поговорите, простите друг друга… — уговаривала Вера.
— Я не виновата в смерти отца. Я же ребёнком была. А она думала, каково мне, когда выгоняла? — голос сестры задрожал.
— Она не выгоняла, просто наговорила сгоряча. Она сходила с ума от горя… Пожалуйста… — Вера едва сдерживала слёзы.
— Не приеду. — Ольга бросила трубку.
«Значит, не приедет», — подумала Вера и поднялась.
Сняла пальто. В избе потеплело, скоро будет жарко. Но её бил озноб. «Неужели заболеваю? Не вовремя…» Включила электроплитку, поставила чайник.
Есть не хотелось, но горячий чай был необходим. Сидела на кухне, ждала кипятка. Мать всегда вымывала пол до блеска. Теперь — пятна, крошки. Кому теперь эта чистота? Вера встала, протёрла стол тряпкой — словно мама могла увидеть и отругать.
Нужно решать, что с домом, но без Ольги нельзя. В городе всё есть, а сюда не наездишься. Вряд ли и сестре он нужен. «Неужели даже на похороны не приедет?»
В эту секунду хлопнула дверь. Вера прислушалась — шагов не было. На улице уже темно, а дверь после тёти Кати не заперла. Может, она вернулась?
Страх пополз по коже. Вера вскочила, готовая бежать — но куда? Разве что в окно. Кто-то вошёл в комнату. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно. Осторожно выглянула из-за печи — и увидела Ольгу.
— Слава Богу, приехала! — Вера бросилась к сестре, обняла, прижалась щекой к её холодной щеке.
Ольга не ответила на объятия.
— Не ждала? — голос её был сух, как осенний лист.
— Ждала, очень. РаздеИ, обнявшись крепче, сёстры прошептали одновременно: “Прости меня”, понимая, что наконец-то наступил тот самый день прощения.