В канун зимних праздников одиноким старушкам в пермском доме престарелых мерещились у ворот тени родных. Те, кто не мог ходить, затаив дыхание, слушали рассказы более бойких соседок, вглядывавшихся в метель. Но расчищенная дорога вела мимо — никто не сворачивал к покосившимся воротам. Двор утопал в снегу, будто весь мир забыл про этих седых женщин, оставшихся за бортом жизни.
Людмила Степановна чаще других вспоминала сына — не уставая рассказывать о его успехах, но с тихой виной в голосе. Её Дмитрий — главный инженер на заводе, невестка Марина — экономист в мэрии, а внук вот-вот получит диплом. Идеальная семья, о которой остальные лишь вздыхали. У других-то дети либо спивались, либо пропадали в неизвестности. Людмила будто извинялась за своё счастье, но в глубине души надеялась: Дмитрий не забудет старую мать.
По вечерам они собирались в убогой гостиной, перебирая крупицы прошлого. Рассказывали одни и те же истории, цепляясь за воспоминания, будто утопающие за соломинку.
Когда-то Людмила призналась соседке Галине: родилась она в глухой деревне под Соликамском. Сын уговорил переехать — обещал заботу, отдельную комнатку. Покойный муж ворчал, что город их погубит, но сдался. Дмитрий, зная, что отец — афганец, тут же прописал его в квартире. Вскоре семья получила трешку в новостройке. Невестка тогда рыдала от счастья — до этого ютились в развалюхе на окраине.
Через год мужа не стало. Горе свалило Людмилу с ног — случился инсульт. Выжила чудом, но уход стал непосильной ношей. Марина начала скандалить, хлопать дверями. Людмила, не вынеся семейных бурь, сама попросилась в дом престарелых. Дмитрий молча кивнул — и вот она здесь.
Галина ждала своего Витьку — парня доброго, но неудачливого. Он отбывал срок, но перед праздниками должен был выйти. Всё списывала на сноху — тащащую из магазина то колбасу, то бутылки. Сначала пили “по праздникам”, потом — без причины. Когда у Галины отнялись ноги, она сбежала в приют, лишь бы не видеть, как сын тащит из дома последнее.
В тюрьме Витя клялся исправиться. О жене не писал — Галина даже не знала, жива ли та. Каждое утро старуха молилась, чтобы сын сдержал слово.
Вечер опустился на дом, а ворот так никто и не открыл. Шёпот полз по коридорам: “Неужели забыли? Или беда случилась?” Надежда таяла, как узор на заиндевевших стёклах.
Перед отбоем впорхнула санитарка:
— Галина Фёдоровна, у вашего парня медведь на плече наколот?
— Есть! — вскрикнула Галина, поднявшись с постели, невзирая на боль.
— Жив-здоров. В кочегарке дрыхнет. Оборванный, бородища — по пояс. Стыдно, говорит, в таком виде к матери.
— Танюша, родная, возьми деньги, накорми…
— Не надо, — улыбнулась та. — Умылся, поел. Крепко спит. Утром ждите.
Галина всхлипывала в подушку. Людмила же смотрела в потолок. Дмитрий не приехал. Слово сына оказалось пустым звуком. Сердце ныло, но она молчала, не смея омрачать редкую радость подруги.