Ночь, сгущавшаяся над городом, словно предчувствовала беду. Тяжёлые тучи ползли по небу, будто несли на себе груз несбывшихся надежд и сломанных судеб. Машина скользила по мокрому асфальту, как призрак, оставляя за собой след фар и тишину, пронзённую тревогой. Дмитрий сидел за рулём, сжимая его так, будто от этого зависела его жизнь. Каждая кочка отдавалась в позвоночнике, будто удар кувалды не физический, а душевный, словно сама судьба напоминала: ничего не будет просто.
В машине стояла тишина, нарушаемая только неровным дыханием Алисы рядом. Она откинулась на сиденье, будто пытаясь убежать от боли, страха и самой себя. Её рука лежала на животе огромном, будто в нём был не просто ребёнок, а целый мир, готовый рухнуть в любую секунду. В её глазах, уставившихся в серое безжизненное небо за окном, не было света. Только тоска. Глубокая, всепоглощающая, как зимний ветер, пронизывающий до костей. Не страх. Не боль. Именно тоска та, что приходит, когда человек уже знает, что всё кончено, но всё ещё надеется на чудо.
«Дима» её голос был тоньше паутины, слабее шёпота ветра в осенней листве. «Послушай меня. Пожалуйста.»
Он кивнул, не отрывая глаз от дороги, но всё его существо каждая клетка, каждый нерв было настороже. Он чувствовал: то, что последует, будет не просьбой, а приговором.
«Обещай мне» она сглотнула, будто пытаясь проглотить не только слюну, но и сам страх. «Если что-то пойдёт не так не вини её. Нашу девочку. Она ни в чём не виновата. Она просто родилась. Просто пришла в этот мир. А ты ты должен любить её. За меня. За нас обоих.»
Дмитрий стиснул зубы. Суставы на руках побелели, будто он держался за последнюю соломинку в бушующем море. Он хотел закричать, что всё будет хорошо, что она выживет, что они будут вместе он, Алиса и их дочь в доме, который строил для них, с детской, куклами, мечтами. Но слова врача, сказанные полгода назад, вонзились в память, как нож: «Беременность при вашем диагнозе это русская рулетка с пятью патронами в барабане. Шанс один из шести. И это не шутка. Это смерть.» Он помнил, как дрожали руки Алисы, когда она услышала диагноз. Как она посмотрела на него не с отчаянием, а с мольбой. «Я хочу этого, Дима. Хочу быть матерью. Хочу, чтобы наша любовь осталась в этом мире. Чтобы после нас что-то осталось.» Он не смог сказать «нет». Не потому, что был слаб. А потому, что любил. Безгранично. Безоглядно. И верил не в медицину, не в шансы, а в неё. В её силу, в её свет, в её веру, что любовь сильнее смерти.
«Алиса, прошептал он, и голос дрожал, мы вернёмся домой. Втроём. Клянусь. Я не отпущу тебя. Ни за что.»
Он говорил храбро, но внутри всё трещало. Каждое слово было попыткой залатать трещины в душе, которые росли с каждой минутой.
Когда они приехали в приёмное отделение, дождь хлестал по стёклам, будто небо плакало за них. Он помог ей выйти, поддерживая за руку, чувствуя её дрожь не от холода, а от предчувствия. Она обернулась, прижала лоб к его груди и прошептала:
«Я люблю тебя, Дима. Больше жизни. Больше всего на свете. Я верю в тебя. Ты справишься. Ты сильнее, чем думаешь.»
Это объятие длилось всего несколько секунд, но врезалось в память, как последний свет перед вечной тьмой. Потом её унесли на каталке, а он остался стоять под дождём, промокший не от воды, а от холода одиночества. Через полчаса появился врач пожилой мужчина с каменным лицом и глазами, в которых давно умерло всё, кроме усталости.
«Ситуация критическая, сказал он без предисловий, без жалости. У вашей жены почти полностью отказала свёртываемость крови. Мы боремся, но шансы малы. Очень малы. Остаётся только верить. Хотя, честно говоря, в нашей профессии чудес не бывает.»
Дмитрий опустился на ступеньки у входа в роддом, будто ноги отказали. Холод камня проникал сквозь брюки, но он ничего не чувствовал. Время замедлилось, растянулось, стало липким, как смола. Он вскочил, зашагал туда-сюда, сжал кулаки, мысленно бился головой о стену, молился не богу, которого не знал, а всему, что могло его услышать: звёздам, судьбе, самой вселенной. «Верни её. Возьми меня вместо неё, только верни.» Он был готов отдать всё деньги, бизнес, жизнь лишь бы она выжила.
И тут, будто из ниоткуда, появилась Ирина. Она знала его жену ещё с университета, была её подругой, работала медсестрой в детском отделении. У неё были короткие тёмные волосы, усталые глаза и запах хлорки, смешанный с тревогой. Она села рядом, не спрашивая, а словно зная.
«Как она?»
Он только покачал головой. Его лицо было маской боли.
«Очень плохо, прошептал он.»
Ирина вздохнула не с жалостью, а с раздражением и вдруг сказала:
«Эгоистка. Она знала, на что идёт. Знала, что может уйти. А ты? Твои родители? Вы что, просто пешки в её игре?»
Дмитрий резко повернулся. В глазах вспыхнуло что-то первобытное ярость, боль, неверие. Как она смеет? Как можно так говорить об Алисе о женщине, ради которой он готов был горы свернуть? Но горе оглушило его. Он не нашёл слов. Решил, что это просто усталость, цинизм, который врачи вырабатывают, чтобы выжить.
«Пойдём отсюда, сказала Ирина, беря его за руку. Сидеть здесь медленно сходить с ума. Пойдём. Выпьем. Переждём.»
Он пошёл за ней, как слепой, как марионетка. Они купили дешёвый коньяк в киоске у больницы, сели на скамейку в сквере, где ветер шелестел листьями и целлофановыми пакетами. Ирина налила коньяк в пластиковые стаканчики. Он пил жадно, не чувствуя вкуса, только жжение в горле, на мгновение заглушавшее боль. Она говорила о пустяках о детях в отделении, о коллегах, о погоде. Её голос был ровным, как лекарство. И он цеплялся за этот голос, как за спа