Меня зовут Жан, мне 72 года, и я живу один в старом доме на окраине маленькой деревушки, где когдато было шумно и живо. Здесь, во дворе, мой сын бегал босиком по траве, звал меня, чтобы мы вместе строили шалаши из ветхих одеял, жарили картошку на углях и мечтали о будущем. Тогда я был уверен, что это счастье будет вечным, что я нужен и важен. Но время идёт, и теперь в доме лишь тишина, пыль на чайнике, скрежет в углу и редкие лая соседского пса за окном.
Сын зовут Антуан. Его мать, моя покойная жена Мария, ушла из жизни почти десять лет назад. С тех пор он стал моим единственным близким человеком последней связью с прошлым, где ещё ощущалась теплотa и смысл.
Мы воспитывали его с любовью и вниманием, но также строго. Я много трудился, руки мои никогда не отдыхали. Мария была душой нашего дома, а я её руки. Я не всегда был рядом, но когда требовалось, я появлялся. Под властью работы, но всё же отцом дома. Я учил его кататься на велосипеде, отремонтировал его первую 2CV, на которой он уехал учиться в Тулуза. Я гордился им. Всегда.
Когда Антуан женился, радость переполняла меня. Невеста, Эло́дия, казалась тихой и сдержанной. Они переехали в другой конец города. Я подумал: пусть живут своей жизнью, строят своё счастье, а я помогу им, поддержу. Я надеялся, что они будут навещать меня, чтобы я мог читать внукам сказки по вечерам. Но всё пошло иначе.
Сначала были короткие звонки, потом лишь поздравительные сообщения. Я сам несколько раз приходил с пирогом и конфетами. Один раз меня впустили, но сказали, что у Эло́дии мигрень. В другой раз ребёнок спал. А в третий меня даже не пустили. После этого я перестал приходить.
Я не устраивал сцен, не жаловался. Я сидел и ждал, думая, что у них свои заботы, работа, дети, и всё наладится. Время шло, и я понял: в их жизни для меня нет места. Даже в годовщину смерти Марии они не пришли, позвонив лишь раз и всё.
Недавно я случайно встретил Антуана на улице. Он держал за руку сына, тащил сумки. Я позвал его, сердце радостно сжалось. Он обернулся, посмотрел на меня как на чужого. «Папа, всё в порядке?» спросил он. Я кивнул, он ответил тем же. Затем сказал, что спешит, и ушёл. Так прошла наша встреча.
Я долго шёл домой, размышляя: где я ошибся? Почему мой собственный сын стал для меня чужим? Может, я был слишком строг? Или, наоборот, слишком снисходителен? Возможно, я просто стал назойливым со своими воспоминаниями, старостью, молчанием…
Сейчас я единственная семья для самого себя, моя опора. Завариваю чай, перечитываю письма Марии, иногда сижу на скамейке и смотрю, как играют чужие дети. Соседка Ли́а иногда машет мне рукой, я отвечаю кивком. Так я и живу.
Я попрежнему люблю своего сына больше всего на свете, но ничего больше не жду. Видимо, такова судьба родителей отпустить. Никто не готовит нас к дню, когда становимся лишними в жизни тех, для кого мы жили.
И, может быть, в этом и заключается истинная зрелость. Но уже не детская, а родительская.
