В тот роковой день на пороге моего медпункта появилась женщина, которую я не видела лет пять. Татьяна Федоровна. В нашем селе Глухове её за глаза звали «генеральшей» не за мужа, а за осанку, за взгляд, режущий острее бритвы, и за гордыню, которой хватило бы на три таких деревни. Ходила она всегда с высоко поднятой головой, будто не по грязи, а по дворцовому паркету. Ни с кем не дружила кивнет через плечо, и разговор окончен.
А сейчас она стояла на пороге, чужая сама себе. Спина по привычке прямая, но в глазах затравленная тоска. Платок натянут до самых бровей, будто пыталась спрятаться. Переминается с ноги на ногу, не решаясь войти.
Заходи, Федоровна, говорю мягко. Чего на пороге мёрзнешь? Вижу, не за таблетками пришла.
Она вошла, опустилась на табурет у печки, сложила дрожащие руки на коленях. Руки, всегда ухоженные, теперь в трещинах, пальцы мелко трясутся. Молчит. Я не тороплю. Налила чаю с мёдом и душицей, поставила перед ней.
Пей, говорю. Сердце отогреешь.
Она взяла чашку, а в глазах заблестели слёзы. Не потекли гордость не позволила, а так и застыли, как лёд в проруби.
Совсем одна я, Ивановна, выдохнула она, и голос её был надломленным, чужим. Сил нет. Руку подвернула, слава Богу, не сломала, но ноет, проклятая. Дров не принести, воды не натаскать. А спину ломит ни вздохнуть, ни охнуть.
И полилась её исповедь, мутная, как весенняя вода. А я слушаю и вижу не нынешнюю её беду, а то, что было пять лет назад. Вспоминаю, как в её доме, самом крепком в деревне, звенел смех. Сын, Виктор, красавец и мастер на все руки, привёл невесту. Наташеньку.
Девушка тихая, как тень. Виктор из города её привёз. Глаза ясные, доверчивые. Коса русáя до пояса. Руки хоть и тонкие, но к работе привычные. Почему Виктор её полюбил понятно. Почему Татьяне не угодила загадка для всей деревни.
А не угодила и всё тут. С первого дня Федоровна её пилила. Не так сидит, не так смотрит. Борщ недосоленный, полы недопомытые. Компот сварила «сахару не жалеет». Огород прополола «всю лебеду повыдергала, недотёпа».
Виктор сначала заступался, потом сдался. Маменькин сынок, под крылом у неё всю жизнь. Метался между ними, как тростинка на ветру. А Наташа молчала. Только худела и бледнела. Как-то встретила её у колодца глаза на мокром месте.
Чего терпишь, дочка? спрашиваю.
А она улыбнулась горько:
Куда мне деваться, тётя Галя? Люблю его. Может, привыкнет она ко мне…
Не привыкла. Последней каплей стала старая скатерть, вышитая ещё матерью Татьяны. Наташа постирала узор полинял. Крику было на всю улицу.
В ту же ночь Наташа ушла. Тихо, без слов. Утром Виктор как зверь кинулся искать, а потом пришёл к матери, с сухими, страшными глазами:
Это ты, мать, только и сказал. Ты счастье моё похоронила.
И уехал. Говорят, нашёл Наташу в городе, поженились, дочка родилась. А к матери ни письма, ни звонка. Как в воду канул.
Татьяна сначала бравировала: «И слава Богу! Не нужна мне такая сноха, да и сын, видать, не сын, раз променял мать на юбку». А сама зачахла, как цветок без воды. В своём идеальном доме осталась одна. И вот сидит передо мной, и вся её генеральская спесь осыпалась, как штукатурка со старой стены. Осталась лишь больная, одинокая старуха.