Я вышел с лодки, пахнущей смолой и речной травой, и сразу понял, что назад уже не вернусь. Воздух здесь был иной: влажный, густой аромат сосен, мха, рыбы и чегото ещё, будто сама жизнь без примесей.
Добро пожаловать, сказал проводник в рыбацком жилете. Это база «Живые воды». Ставьте палатку, где захотите. Туалет вон там. Если захотите работать, завтра в восемь собираемся у берега чистить территорию от мусора.
Я кивнул. Слово «работать» меня не пугало, пугало молчание. Впервые за долгое время никто не задавал мне вопросов, не спрашивал: «Как ты?», «Уже справилась?», «Снова будешь преподавать?». Ни взглядов с жалостью, ни тревоги.
Я поставил палатку на пригорке у кромки воды, сел на бревно, снял ботинки и опустил ноги в ледяную реку. И впервые за долгое время не заплакал.
Две недели прошли, пока я таскал ведра, копал траншеи, мыл кастрюли. Руки покрылись царапинами, спина болела от тяжёлого инструмента, но в голове царила тишина. На базе собирались люди разных мастей: студенты, биологи, бывшие айтишники, художники, волонтёры со всех уголков России. Все немного чудаки, немного потерянные.
Кем ты была? однажды вечером спросила меня Ася, девушка с рыжими дредами и голосом, как у гобоя.
Преподавателем. История искусства, Тверской университет, ответила Таисия.
А почему ушла? спросила она.
Сын утонул год назад. Слова просто исчезли, пробормотала она.
Ася кивнула: Понимаю. У меня отец умер от рака в декабре. Я уехала сюда, иначе бы сошла с ума.
Здесь не сойти с ума? спросила она.
Здесь можно сойти, но не страшно, ответил я.
Тайя впервые улыбнулась.
Она начала рисовать на крафтовой бумаге из старых мешков: зарисовки реки, птиц, людей у костра, иногда своего сына в рыбацком жилете с веслом, улыбающегося.
Однажды её рисунки развесили на верёвке у столовой, а вечером гости принесли свои фотографии, стихи, поделки из коры.
Объявляю день самовыражения! возгласил Андрей, высокий лохматый координатор. Кто кем был, кем стал, кем хочет быть, покажите!
А ты? спросила Таисия.
Был маркетологом, а теперь человек с топором. И мне, знаешь, нравится, ответил он.
Мы оба рассмеялись и перестали стесняться шрамов.
Третий месяц принес беду не из леса, а из города. На лодке пришли мать и сестра Таисии, словно призраки в ярких ветровках, с огромными сумками и лицами, полными упрёка.
Таисия! Ты с ума сошла?! крикнула мать у её палатки. Где ты вообще? Тут людидикари! Как ты выглядишь! Боже, это вообще законно?
Сестра Вероника осматривалась, будто искала, куда пожаловаться.
Мы так за тебя волновались! Ты не берёшь трубку, не отвечаешь, исчезла, как подросток. А тебе почти сорок! Ты же преподаватель!
Тайя молчала, костёр замер. Ася подошла, тихо тронула её за плечо:
Нужно?
Нет, я сама.
Мать продолжала: Мы думали, ты в депрессии. Психотерапевт сказал, нужна реабилитация.
Это и есть моя реабилитация, мама, пробормотала Таисия.
Не глупи. Ты спишь в палатке, таскаешь воду, ходишь с чужаками!
Они не чужаки. А ты давно меня не слышишь.
Вероника вмешалась: Ты нас не слышишь. Мы же семья!
Тайя ответила: Где вы были, когда я лежала под одеялом неделями? Когда не могла встать? Когда каждый день думала, что лучше бы умерла вместо него?
Мы пытались помочь, сказали они.
Нет, вы только говорили: «Соберись, ты сильная». Сила не помощь, а отговорка, чтобы не быть рядом, бросила она.
Тишина опустилась, лишь река плескала, будто соглашающаяся.
Андрей подал чашку чая. Мать воскликнула: Кто это?! Он тебя зомбирует?
Это человек, один из немногих, кто не боится моей боли. Я жива, ответила Таисия.
Вероника прошептала: Ты сумасшедшая.
Может быть, но это мой выбор, сказала она.
На следующий день они уехали без прощаний. Я сидел на пристани босиком, держа банку мёда. Ася села рядом.
Как ты? спросила она.
Как дерево, у которого вырвали корни, а оно пустило новые, ответил я.
Классная ты, преподаватель, улыбнулась она.
Да, но теперь жизнь, сказал я.
К концу сентября я оказался одним из последних на базе. Некоторые уехали, ктото остался на зиму. Андрей тоже, построил зимний дом, топил печь, варил грибной суп.
Однажды мы пошли к реке. Я молчал, потом сказал:
Я, кажется, влюбилась. Не в тебя, а в себя, в это место.
Андрей рассмеялся:
Главное, а остальное приложится.
Я взял его за руку.
Если я захочу остаться здесь? спросил я.
Оставайся, ответил он.
А если захочу построить мастерскую, артрезиденцию, звать сюда тех, кто потерял себя? уточнил я.
Тогда я построю тебе крыльцо, чтобы они знали: их ждут, пообещал он.
И я знал: река помнит, лес лечит, а разбитое сердце умеет петь заново, если его слушать.
Первая зима на базе была долгой и тихой. Лес застывал в белом оцепенении, река покрывалась хрустальным льдом, который щёлкал под утренним солнцем. Оставшиеся пятеро Андрей, я, Ася и двое фотографов из Перми, Стас и Влада переживали город в лесу.
Я жил в небольшом домике рядом с мастерской: печка, самодельные полки, тёплый свет. По утрам топил печь, завариваю облепиховый чай и наблюдаю, как по замёрзшей реке бегают лисы.
В мастерской висела карта России с маленькими флажками, отмечающими города, откуда приходили люди. Некоторые писали благодарности за фотографии и тексты, которые я публиковал в