13июня
Сегодня я снова собрала себя из осколков. Ратмир, владелец галереи «АртЗеркко», пробормотал, когда увидел разбитое зеркало: «Ты сломала моё зеркало семь лет будешь мне в долгу». Его мятный спрей почти задушил меня, а под ногами хрустели осколки венецианского гобелена, будто маленькие вспышки фотокамеры. Внутри меня застрял сухой ком: можно пережить любую беду, но не звук разбиваемого стекла, когда стоимость рамы равна годовому доходу.
Заплачу, выдохнула я, пытаясь не дрожать.
Заплатишь чем? Кривыми витринами? С сегодняшнего дня работаешь бесплатно, пока долг не погасишь, бросил он, глядя на меня холодным взглядом.
Вспоминаю, как пятнадцать лет назад я, тогда ещё девочкаАглая, сидела в мастерской дедазеркальщика, ловя отражения в обрезках амальгамы. Дед угощал меня яблочным зефиром и говорил: «Стекло хранит правду. Иногда страшно смотреть, но если не боишься, узнаёшь себя». После его смерти мама продала лавку, я уехала в Москву на факультет промышленного дизайна и подрабатывала оформительницей витрин. Именно там меня заметил Ратмир высокий, обаятельный, обещавший персональную выставку в обмен на несколько эскизов.
Сначала он называл меня «музой пространства», целовал руку после удачного проекта, потом, дружески, указывал: «Блики слишком холодные, добавь тепла». К весне тон изменился: «Какой тебе фактура, если ты даже размеры путаешь?». Появились штрафы за «испорченные материалы». Я успокаивала себя: «Он строг, потому что я могу лучше».
В один июньский вечер я переставляла подиумы для новой экспозиции. У входа стояло главное сокровище Ратмира зеркало XVIII века, в раме из сусального золота. На сантиметр, и тележка с подиумом задела раму. Хруст, словно выстрел, и дождь осколков.
Ты понимаешь, что это лот для королевского аукциона? закричал Ратмир, заглушая сигнализацию.
Заменю, пробормотала я, собирая стеклянные крошки в ведро, найду реставраторов
Триста миллионов рублей, если ты не в курсе, бросил он. Или семь лет рабства. Выбирай.
В подвале галереи, где не ловит WiFi, я штамповала инсталляции по его эскизам: лампылинзы, столыпризмы. Ратмир ставил на бирках только своё имя. По вечерам я открывала ноутбук и делала цифровой коллаж из фотографий разбитого зеркала, ищя в хаосе линию, где трещины складываются в лицо.
Раз в неделю к нам заглядывала Людмила, керамистка из соседней мастерской.
Где ты? В чате молчишь, спрашивала она.
Выплачиваю долг, отмахивалась я.
Людмила посмотрела на мои сутулые плечи, потёртые ладони.
Знаешь, как ломают стекло, чтобы сделать витраж? Нагревают до боли, потом резко охлаждают, сказала она, подмигивая.
Спасибо за метафору, улыбнулась я. У меня на складе полно битой керамики. Если захочешь, бери. Осколок к осколку получится чтото новое.
Осенью в галерею пришёл куратор мобильного фестиваля «Город Света» Кирилл Шубин. Он искал авторов для ночного перформанса на старом вокзале. Показали ему проекты Ратмира, но его взгляд задержался на корзине с битым стеклом в углу.
Кто работал с этим? спросил он.
Отходы, быстро ответил Ратмир. Никому не интересно.
Я подняла голову.
Мне интересно, произнесла я.
Кирилл подошёл ко мне.
Покажите эскизы, которые никому не показываете, сказал он. Если я расскажу, меня уволят.
Он протянул визитку.
Встретимся там, где нет вашего босса. Завтра в восемь, платформа 13.
Платформа была пуста, только ржавые часы тикали под крышей. Я развернула на планшете 3Dмодель гигантской растрескавшейся маски, внутри которой зрители ходят лабиринтом зеркальных стен. Лучи проекторов пробегают по осколкам, складывая фразыосколки: «Твои руки кривые», «Ты должница», «Ты никто». Чем ближе к центру, тем слова тают, пока поверхность не становится чистой, отражая лишь лица зрителей.
Кирилл молчал, потом тихо сказал:
Это не инсталляция. Это личная революция на 360 градусов. Давай сделаем.
У меня нет бюджета, нет материалов, всё разбитое принадлежит галерее, ответила я.
Материалы найдём, а разрешения ты сама решишь, насколько готова, сказал он.
Мы собирали «мусор»: списанные зеркала из отелей, битую керамику Людмилы, пустые рамы с барахолки. Ночами я резала стекло за заброшенным заводом, училась шлифовать кромки наждачной бумагой, сушила их под феном. Людмила обжигала керамикупаззл, чтобы фрагменты держались крепко.
Однажды около полуночи появился Ратмир.
Хвастаются, что ты гдето на вокзале строишь непонятно что. Зеркала мои воровать решилась? прорычал он.
Твои те, что я разбила? Уже расплатилась, протянула я ему квитанции: последние месяцы жила на «Доширак», но каждый аванс переводила реставратору, который мелкими частями собирал мозаичную раму.
Без моего бренда тебя никто не знает. Хочешь быть художницей будь, но после суда за кражу станешь блогероммемом, сказал он.
Ночь открытия. Заброшенный вокзал залит ультрафиолетом, в очереди люди держат наушникиаудиогиды. Я прячу руки в карманы, ладони дрожат.
Дыши ровнее, капитан, шепчет Людмила и хлопает меня по плечу.
Внутри лабиринт зеркал пахнет свежей пылью и канифолью. На стенах вспыхивают слова: «моль б