Много лет прошло, невидимо, как снег весенний, когда вспоминаешь о тех днях. В небольшом доме на берегу Волги, где Ростов нашел отраду и покой, всё завертелось.
И что теперь, отец? Ты просто так отдашь дом? А я? Как же с детьми на улицу выметаться? Анастасия вскочила, её лицо стало красным от возмущения.
Аня, без глупостей. Я помогу тебе с квартирой. Первый платёж считай, мой жест, Григорий Иванович пытался подавить дрожь в голосе, но внуку едва поверишь, когда сердце рвётся триумфом.
Жест! Да ты же знаешь, сколько стоит даже однушка? Надуманное слово дарственная, а я, значит, отцына?
Иван сын, старик упирался, словно вёрстовая двойка в трясине.
А я вдруг не дочь? Двадцать лет стояла с тобой, когда тебя лихорадка одолела. Ежедневно, по три раза, уколы, суп невиданной, а он где был в своих делах, в чужом городе!
Григорий опустился на диван. Третья уже неделя вый нашла. Ссоры, крики, слёзы. Всё пропало, как пыль на воле.
Аня, дом по традиции сыну. Таков был порядок в нашем роду. Мать сама…
Мать умерла! она выкрикнула это, и в глазах темнота. Много лет прошло, а ты считал, что я о таком даже думать не стану.
В комнату ворвалась внучка Елена, десятилетняя, как ветер в сене.
Бабушка, зачем кричит?
Иди, дочка. Взрослые разговаривают, Анастасия отвела глаза, и хлопок двери да живой свод в доме был.
Я всё понимаю, пап. Если не хочешь делить буду через суд. Пусть смотрят, сколь модный портрет в доме тебе дорог.
Григорий молчал. Суд? Он не думал, что дойдёт до этого.
А ты с Иваном всё подписали, голос дочки натягивал на шею верёвку. Как же, дарственная. Чтоб меня просто оставить.
Я не хотел… старик опустил руки, всё как втянули в нору.
Ночь пришла, как всегда не спрашивая. Григорий смотрел на окно, где Елена с Анастасией уходили, и сердце разрывало на две части. Он, как мужчина, всегда знал: дом наследие сыну. Но вспоминал Анастасью, как подрастающей, как ухаживал за ней, как выручал в трудные дни.
Всё правильно, шептал он, но пальцы не сгибались.
Суд прошёл бесславно. Европейские порядки в Ростове не в моде. Григорий Иванович уступил. Дом разделили: обе стороны получили небольшие квартиры, у одного с детьми, у другой с внучкой.
Много лет спустя, сидя у окна, он вспоминал ту зиму, как зиму раздора. Как жаль было, но как и хорошо, что всё уладилось. Елена с Анастасией приезжали часто, и те самые крики, что в доме рвали, превратились в смех.
Дом это стены, говорил старик сыну, который однажды оказался у него. А люди это все. И пространство делим, как в перезрелом яблоке: все по кусочку, но яблоко целое.
Так и стал он мудрее. Вспоминать чаще, решать меньше. Дети как нитки в ковре: не сплетёшь всё полетит в прах.