Последний урожай в Долгушкино
Я не дам тебе так сделать, Гриша! Либо я, либо эта земля! закричала Анфиса Васильевна, загораживая вход в огород свой могучим телом.
Мать, не мешай! Покупатели завтра заберут все, что было. Документы подписаны, Григорий отвернулся, не желая смотреть в ее глаза.
Про какие документы ты говоришь? Кто твой отца честь и труд обесценил? Сорок лет он с ножом в руке боролся за этот клочок земли! старуха сжалась, как ёж, и шум ветра унес глухой стон соседнего забора.
Ссора под кустарником сирени переросла в визгливый, мешающийся с птичьим щебетом. В пыли дороги лежали огурцы, обреченные на гниение, а яблоня рядом, как старая ворона, каркала в пустом окне. Небо над Долгушкино, как похитительница невест, пожирало льдинки дождя, оставляя после себя матовый налет на крыше вышинского дома.
Григорий, еще молод умом, но стар душой из-за московских годов, молчал. Мать веком была опора, но теперь стала камней бросать вместо того, чтобы лаской детей заманить в решающий шаг. Он приехал с бутылкой лекарства для нее и договором о продаже. Она же тянула седые руки к гвоздикам, говоря, что время для выбирания прошло: земля ее волхв, а Григорий маленький вор.
Мама, прими… начал он, но она оборвала.
Я?! Я не буду! Жила в этом доме, как в печке: да, топилась, но и обожглась в конце. Да и Лизу ты за городом не снесешь… Еще и курительную заодно!
Лизу-то я не спутник, а дочку! взорвался Григорий.
Ну и пусть! Курительной она подрастет, а без корней земля… Вот что сегодня мертвое! старуха с тоской посмотрела на арбуз, который не успела снять с грядки.
Солнце уходило за сныти. Григорий и мать остались вдвоем с плетями черной смородины, которая в этом году дала богатый урожай. Руки их соединялись в труде, как прежде, в тринадцатом году, когда отец удивился, посмотрев на сына, что тот выбирал не лопату, а косу.
Помнишь, как он тебе пел про черемуху, когда в серединах шел? спросила Анфиса.
Не забуду, Григорий сжал плод в руке так, что хрустнули косточки.
Они работали молча. Ночь выстукивала стены дома резкими ударами дождя. За окошком гулял ветер, а Григорий думал про московскую квартиру, где стены не дышат, как здесь, и где Лиза спит с телефоном под подушкой.
Ты к ней правду не говори, наконец сказала мать, подходя к печи.
Про что?
Про то, что ты продал участок. Не хочет Лизонька понимать, как рука от кулачка, что корень в земле живет, а в ящике по пыли трется.
Григорий замер. Он понял, что мать права. В лесу, где он еще играл с братом в бабушке Антонины, грибы росли своими, а здесь… Теперь все так:
Когда уехали, Анфиса Васильевна осталась одна. Пыталась собирать урожай, но с каждым днем руки слабели. Григорий, вернувшись, как-то заметил, что яблоня увяла, а малина как мышка, напуганная казавшейся близостью города. Он купил билеты, пообещал, что мать будет жить с ними.
Все лето они вспоминали время, как оно было: плетеные косы матери, добрый смех отца, дождик в пятницу. В доме, где Лиза сначала не хотела спать одну, а потом приютилась под одеялом, потому что “мамин дом не хрустит”.
К осени Анфиса Васильевна умерла. Лиза плакала, но Григорий знал: мать ушла к земле, которая не помнит прощай.
Корни ее остались. И его тоже.