Бывало, соседка Устинья Сидоровна, бывало, замечала через забор:
Матрена, взгляни-ка на него! полушепотом толкала она локтем, кивая на седьмой дом. Вот у кого муж настоящий! Каждую седмицу букет супруге, авто на заре вымыл, чтоб Аксинью к заводу подвезти. А твой-то где?
Матрена мешала борщ в чугуне, не отрываясь от печи. За окном действительно Гаврила Иванович из седьмого розами занимался, а на лавке лежали алые пионы.
Устя, полно, отмахнулась Матрена устало. У всякого своя доля.
Какая доля? возмутилась соседка, усаживаясь за стол. Взгляни пристально! Участок чистый лист, супругу как икону почитает, внуков по субботам на великах катает. А Аксинья-то как счастлива! Вчера у лавки встретила полчаса сказывала, как он ей по вечерам стопы мнет.
Матрена поморщилась. Гаврила Иванович Бережной и правда казался образцовым. Все бабы шептались, вся улица знала. Первым снег чистил и себе, и старикам по соседству. Помогал заборы латать, инструмент в долг давал, голос на жену не повышал.
А нам-то что? ловлю выключила Матрена, обернувшись. Мой Степан тоже человек хороший.
Устинья Сидоровна фыркнула.
Хороший! Вчера под ночь гармонь включил внучка моя до утра ревела. А позавчера его возок всю улочку перегородил, Тимофеич еле просочился.
Настроение было худое, оправдывалась Матрена, зная слабость доводов.
Степан и правда идеалом не был. Забыть день ангела мог, грязную миску неделю в корыте оставить, ползарплаты на блесны и мормышки спустить. Но любила Матрена его таким. Любила неуклюжие попытки кашу сварить, когда она хворала. Любила, как он во сне посапывал. Любила даже привычку портянки по светелке раскидывать.
После ухода соседки вышла Матрена огурцы поливать. Через плетень тихий разговор Гаврилы с супругой.
Аксюша, может, табурет подам? Не стой на коленках, надорвешься.
Некогда, Гаврюша, землянику проверить спешу.
Тогда самовар поставлю. С малиновым вареньем или с лимонцем?
С вареньем, милок.
Невольно сравнила Матрена с утренней беседой дома.
Степан, закуска готова!
Щас! крикнул он из чуланчика, потом добавил: Кофе есть?
В банке растворимый, сам сыщешь.
Да где он…
И… ушел Степан на завод, лишь чай хлебнув. Матрена же день корила себя, что кружку не приготовила.
Вечером, убаюкивая внучку Груню в гостях, услышала Матрена вздох.
Чего, солнышко?
Бабуль, а почему дед Гаврила из седьмого Аксенье-тетке цветы дарит? А мой дед Степан тебе никогда.
Присела Матрена на кровать, одеяло поправила.
А тебе хочется, чтоб мне дарил?
Очень! Ты ж добрая, сказки сказываешь, ватрушки печешь. Отчего он тебе ничего не дарит?
Правда из детских уст острее ножа. Не нашла Матрена слов, лишь в лоб поцеловала да прошептала: «Спи, родная».
На другой день, встретив Аксинью Бережную у лавки, разглядывала ее невольно. Выглядела та женой счастливой пригожая, в ситцевом платьице, волосы убраны.
ловлю Матрена, здравия! Как живете-можете? улыбнулась Аксинья, помидоры перебирая.
Ничего, а у вас?
Славно! Гаврюша нынче борщ варить задумал: «Отдохни, мол, хозяйка». Вообрази? рассмеялась Аксинья. Только рядышком стоять буду сахар с солью спутает.
Везучая ты с мужем, прозвучало у Матрены с легкой горечью.
Везучая, кивнула Аксинья, но лицо задумчивым стало. А Степан ваш? Слыхала, удочку новую справил?
Способствовал. Теперь каждую субботу на речку.
Разошлись. Дорогой домой мысль Матрену не отпускала: хорошо бы Степан хоть раз предложил передохнуть да щи сварил. Дома ждало привычное: муж у телка с кружкой кваса, сапоги романовские на полу, грязная сковородка в корыте.
Матрена, а чем ужинать будем? спросил, от экрана не отрываясь.
Борщ вчерашний подогрею, ответила она, са
И поняла Матрена, глядя на его спину горбатившуюся над сковородой нынче, хоть и котлеты подгорели немного, что настоящая-то мужнина ценность не в букетах да словах сладких соседских, а в этом знакомом сипении да лакейской звездочке у него на куртке залатанной, что сорок зим согревала её по ночам.