Владимир топтался у знакомой двери, не решаясь позвонить. В руке тяжёлая сумка с пожитками, в кармане куртки глухо позвякивали невостребованные ключи.
Три дня назад он ушёл после очередной перепалки, хлопнув дверью и бросив жене, что назад дороги нет. Пелагея тогда швырнула в него валенком и прокричала, чтобы убирался к чёртовой бабушке. Обычная семейная буря за три десятилетия совместной жизни.
На сей раз что-то пошло не так.
Владимир нажал звонок. За дверью послышались шаги, затем голос Пелагеи:
Там кто?
Я, Поля. Открывай.
Тишина. Затяжная, неловкая.
Поля, слышишь? повторил Владимир.
Слышу, прозвучал ледяной ответ. Чего приперся?
Как чего? Домой пришёл.
Не твой это дом больше.
Владимир остолбенел. За все годы Пелагея ни разу не заходила так далеко.
Полень, хватит дурака валять. Открой, поговорим по-человечески.
Не открою. И говорить не стану.
С чего ты взяла? Из-за чего весь сыр-бор?
Сам знаешь.
Владимир знал. Три дня назад Пелагея отыскала в его куртке номер телефона с женским почерком. Заурядная история коллега по конторе дала номер насчёт какого-то наряда. Но втолковать это разгневанной жене оказалось немыслимо.
Пелагея, же говорил тебе! Это Анфиса Мироновна из бухгалтерии. По работе.
По работе, как же, донеслось из-за двери. В ночи по работе звонят?
Какие ночи? Я не звонил ей вовсе!
Брешешь. Видела в твоём телефоне.
У Владимира внутри все сжалось. Он действительно звонил Анфисе Мироновне, но совсем по другому поводу. Племянница коллеги поступала в училище, где у него были связи, он обещал помочь делом. Простое человеческое участие.
Поля, пусти внутрь, всё объясню толком.
Нет. Объясняй оттуда.
Владимир оглянулся. Могли выйти соседи, а выносить сор из избы не хотелось.
Ладно, слушай. Звонил Анфисе Мироновне, правда. Но не подумала ты. У неё племянница в педучилище поступает, а там мой знакомый завучем. Пообещал словечко замолвить.
А я этой сказке поверю?
Не сказка правда!
Правда? А почему мне молчал? Чего скрывал?
Владимир замялся. Он действительно не посвящал жену в рабочие дела, считая их мелкими.
Не скрывал. Просто не счел важным.
Ага, не счел. А еще что не счел? Признавайся, зачем ты с ней после смены в кабаке сидел?
У Владимира ёкнуло под ложечкой. Откуда весть?
Откуда ты…
Аграфена Сидоровна видела. Говорит, голубки, ручки держались.
За руки не держались! возмутился Владимир. И минут двадцать всего сидели. Она кофе угостила за помощь с племянницей.
Ну конечно, угостила. Благодарные пошли.
В голосе Пелагеи звенящая ненависть. Владимир понял: просто так не впустит.
Поля, родная, ну одумайся. Зачем мне другие? Есть же ты, наша семья.
Была семья. Теперь нет.
Как нет? Что за речи?
А то. Надоело с ветреным петухом жить.
Какой ветреный? Я ж ничего такого!
Не делал? Романчики завёл?
Владимир уперся лбом в дверь. Беседа зашла в тупик.
Пелагея, встретимся завтра, как остынешь. Поговорим по-хорошему.
Не остыну. И встречаться не стану.
Поля, прошу…
Шагай к своей Анфисочке. Может, она пустит.
Владмир спустился вниз. У подъезда ждал сын Денис, подвозивший отца с вокзала.
Ну как, батя? Пустила? спросил Денис, видя отцовский вид.
Нет.
Серьезно? удивился Денис. Мамка с катушек слетела?
Не пойму, сын. Не ведаю, что с ней.
Сели в машину. Денис завел мотор, но не тронулся.
Батенька, а что там у вас на деле-то было? Мать по телефону такое несла…
Что говорила?
Ну… что любовницу завел. Что ей приревновал.
Владимир тяжко вздохнул.
Денис, клянусь чем угодно никого у меня нету. Мать бред сивой кобылы несёт.
Откудова тогда эта… Анфиска?
Анфиса Мироновна сослуживица. Без затей. Помоглял ей с племянницей, кофеем угостила. Баста.
Денис пристально глянул на отца.
Батя, правда-матка?
Правда, сынок.
Тогда не врублюсь, с чего мамка взъелась. Вроде быстро остывала.
Я тоже.
Машина тронулась. Денис отвез отца к себе переночевать.
Слушай, батя, а может, дело не в Анфисе вовсе?
Тогда в чем?
Не знаю. Может, у матери проблемы? Хворь какая?
Владимир призадумался. В последнее время Пелагея нервничала, но он грешил на возраст жене стукнуло пятьдесят семь, начался климакс.
Быть может. Но зачем же не пускать? Поговорили бы, разобра
Сын молча отвел взгляд, понимая, что бороться с наваждением матери бесполезно, и отцу остаётся лишь смириться.