Шесть лет мне было, когда осиротела. У матери мы с сестрой росли, а она третью рожала. Помню всё: как мать кричала, как сбежались соседки, рыдали, как вдруг смолк её голос… Почему не позвали врачей? Отчего не в больницу повезли? До сих пор не пойму. Далеко до райцентра? Дороги замело? Была же причина! Мать в родах умерла, оставив нас двоих и новорожденную Анютку.
Отец после похорон потерялся. Родни на Дальнем Востоке не было, все на западе России. Помочь ему с нами некому. Соседки посоветовали срочно жениться. Не прошло недели после матушкиной могилы, а отец уже сватается. Учительницу ему на примету дали добрая, мол, женщина. Сходил отец. Согласие получил. Видно, приглянулся ей? Молодой, видный правда. Высокий, статный, очи черные-черные, цыгайские. Загляденье.
Как бы то ни было, привез отец вечером невесту на смотрины.
А я вам новую мамку привез!
Досада такая меня взяла, горечь. Детским сердцем чувствовала неладно тут. В избе ещё маминым духом пахло. Мы в платьицах, ею сшитых и ею выстиранных, ходили, а он уж новую мать подыскал. Ныне-то годами позже понимаю его, а тогда возненавидела и его, и невесту заодно. Что она про нас надумала, не ведаю, но вошла в дом под руку с отцом. Оба под хмельком, а она и говорит:
Станете мамой звать останусь.
Младшей шепчу:
Не мать она нам. Мать наша умерла. Не зови!
Сестренка в рев, а я, как старшая, вперед:
Нет, не станем! Ты нам чужая!
Ох, какие бойкие! Ну, тогда не останусь с вами.
Учительница за дверь. Отец было за ней двинулся, да на пороге замер. Постоял, голову склонив, потом повернулся, к нам подошел, обнял нас да как зарыдает вдрызг. И мы с ним ревём. Даже малая Анюта в люльке захныкала. Мы мать оплакивали, отец жену любимую. Да в наших сиротских слезах горя куда больше было. Сиротская тоска по матери на всех языках одна. И видела я отцовы слезы в тот день первый и последний раз.
Прожил он с нами еще недели две. В Леспромхозе работал, бригада в тайгу уходила. Что делать? Иной работы в селе нет. Соседке уговорился, денег оставил на еду, Анютку к другой отнес и укатил в тайгу.
Вот мы и одни. Соседка придет, сготовит, печь затопит и к своим. А мы целыми днями в пустой избе: и холодно, и голодно, и жутко.
Стали в деревне думать, как нам помочь. Требовалась женщина особенная, чтоб чужое дитя своим почула. А где такую сыскать? В разговорах выведали, что у односельчанки есть дальняя родня: молодая, да муж бросил детей не было. Или был ребёнок, да умер, а больше Бог не дал, точно никто не знал. Добились адреса, письмо написали, и через тётку Марью пригласили нам Надежду.
Отец был еще на делянке, когда Надежда на рассвете пришла. Тише мышки вошла, мы и не слышали.
Просыпаюсь шаги в сенях. Ходит кто-то, совсем как мать, посудой на кухне позвякивает, а запах такой по дому! Оладушки пекут!
Мы с сестрой в щёлочку подглядываем. Надежда неслышно хлопочет: моет посуду, скребёт пол. Наконец, по шевелению поняла, что проснулись.
Ну, выходите, беляночки, хлебать!
Дико нам стало: “беляночками” нас назвала. Мы с сестрой правда белобрысые, глаза голубые в мать.
Собрались с духом, вышли.
За стол садитесь!
Дважды звать не пришлось. Наелись оладушков и сердце к этой женщине оттаяло.
Зовите тётей Надей. Так и зовите.
Потом тётя Надя нас с Таней искупала, бельё постирала и ушла. Ждём на другой день: пришла! Изба преобразилась под её руками. Чистота и порядок засияли, как при маме. Три недели прошло, отец всё в тайге. Тётя Надя приглядывает за нами лучше некуда, но сама сдержанна, словно не даёт привязаться. Особенно Танюшка к ней льнула. Ей-то три года было. Я держалась осторожно. Суровая она была, эта тётя Надя. Неулыбчивая. Мать наша весёлая была, песни распевала, плясать любила, отца “Ванюша” звала.
Вот приедет отец, да не примет меня. Какой он у вас?
Стала я неуклюже отца расхваливать, чуть всё не испортила! Говорю:
Хороший у нас! Тихий такой! Напьется сразу спать!
Тётя Надя насторожилась:
Часто балуется?
Часто! Танечка брякнула, а я её под столом пнула:
Да нет, лишь по праздникам!
Тётя Надя в тот вечер ушла успокоенная, а отец из тайги явился под вечер. Вошёл в из
Я берегла чужие жизни отчаянно и нежно, будто бы в каждом спасенном ребенке возвращала ту самую, шестилетнюю девочку с Дальнего Востока, навеки оставшуюся ждать мамино возвращение у холодной печи.
