Не поеду! с силой хлопнула дверь. Авдотья была непреклонна.
Ишь, царевна выискалась! бубнила сквозь зубы Лариса Никитична, поправляя потертый халат. Живет на моей шее, да еще командует.
Авдотье исполнилось пятнадцать. Отец ее погиб в пути два года назад. Родители были в разводе, но мать, Ирина, не смогла перенести утраты: слезы сменились вином, а там и скорая. Все держалось на сердце оно и не выдержало.
Девочку в приют не увели, забрала тетка, сестра отца, Татьяна Петровна, женщина строгая, с седым пучком волос. Она и оформила опеку. Но продержалась полгода: «Авдотья невозможна, не слушается, жить у нас не хочет, да и муж мой против, а у Ларисы Никитичны места вдоволь».
Так Авдотья оказалась у мачехи. Лариса Никитична была второй женой отца, из-за которой плакала мать. Девочка издалека ненавидела ее. А теперь пришлось разделить кров.
Братца будешь? ворчливо спросила Лариса, постукивая ложкой о край горшка.
Нет, отрезала девчонка.
И не надо. Только сухарей не ищи. Не покупала.
Дом Ларисы был старинным, но просторным, обжитым. Отец успел обновить его перед гибелью: кухня с кофейной плиткой, зал в бежевой штукатурке, печь новая сложена. Но хоть дом и дышал уютом, Авдотье в нем было холодно и одиноко.
Давай начистоту, не выдержала мачеха как-то. Я тебя не люблю. Ты меня тоже. Это взаимно. Но слово покойному отцу дала: не выгоню. Учиться будешь, я стряпать буду, в избе чисто живи, но не корчи из себя сироту курскую. В этой жизни не сладко мне пришлось.
Авдотья лишь кулаки сжала.
Мать моя померла, когда мне семь было, продолжила Лариса. Отец пил горькую. Я с пятнадцати лет на трех работах гнулась. А твой батя сам за мной ухаживал. Так что зла не держи.
Так решили.
Разговоры становились короче, взгляды острее. Открыто не ругались, но воздух в избе густел от невысказанного.
Однажды, вернувшись со школы, Авдотья нашла записку и застыла:
> «Уехала в Тулу к сестре. На неделю. Деньги на лавке. Картошки купи, стряпай сама. Кот по часам ест. Л.»
Ни «не болей», ни «береги себя». Просто: картошка, кот и расписание. В душу девчонки закралась обида.
Она вдруг ощутила пустоту. Печь остыла, самовар холодный, пылинки не успели осесть на подоконнике. Впервые за эти месяцы ей стало боязно.
А если не приедет? Что мне тогда? прошептала в безмолвие.
Забрела Авдотья в светелку мачехи. Заглянула в сундук, в ящик… Нашла фотографии. Вот Лариса маленькой, в косичках. Вот она же, уже девушкой, в белом халате у станка. А вот с ее отцом. И тут же с самой Авдотьей, трехлетней крошкой на руках. Улыбка на снимке была искренней, мягкой.
Села Авдотья на краешек постели и вдруг разревелась. Все смешалось в душе: горечь, обида, страх.
—
Дни без Ларисы Никитичны тянулись медленно, но как-то… легко.
Девчонка музыку включала на всю, хлебала щи прямо из чугуна, валялась с котом на лежанке. Но и в этой ленивой свободе появилась странная щемящая пустота. То ли чего-то не доставало, то ли кого.
К четвертому дню стало скучно. К пятому тревожно.
А на шестой Лариса вернулась.
Авдотья корпела над уроками на кухне, когда хлопнула дверь.
Кот твой совсем очумел, раздалось с порога. Орет, как угорелый. Ты его хоть кормила?
По часам, буркнула Авдотья, поднимаясь.
Вз
Лариса Викторовна, чуть смущённо кряхтя, но явно довольная, потрепала Алину по плечу и потянулась к ароматным творожным пирожкам, приговаривая, что чай уже давно готов и остывает, а сентиментальности эти пусть Макару оставляет, ему сказки рассказывать.
