Вот решил записать эту историю в свой дневник. Глядишь, станет легче. Знавал я одну женщину. Говорила она племяннице: “Знаешь, родная, говорят ведь: не какая Ульяна Тульская, не всякий Степан купец. Бабуля прищурилась, будто сама на свой же вопрос ответ знала. “Совсем, бабуля, Степан к подруге моей ушел! Где тут справедливость? Молчать? кипело в девушке. “Ну, уж точно не нестись к Степану на завод и в партком тыкаться тем, какой он бабник. Себя опозоришь, и все. Сами видали… Жены обманутые по профкомам рыскали, в слезах, в соплях рекой. А любовь приказам не подчиняется и запретов не ведает. Не выйдет, внученька. Смерись. Покажет время, чего ждать”, спокойна была старуха. Весть о мужниной измене да дружбе предательской ее не будоражила, будто дело житейское.
“Смерись”, думал я. Легко сказать! Подруга Ульяна та еще стерва оказалась, гадюка пригретая. Мужа схоронила, за моего взялась. Не бывать! Не отдам!
Замечал я, бывало, как Степан на Уляшу заглядывался. Как-то всем двором в баню сходили. Так мой Степан глаз от нее оторвать не мог. Облизывался, как кот на сало. Взглядом облапал всю подругу, обернутую в простыню. Я как-то и внимания не придавал этим игрищам.
Ульяна, бесспорно, статная, ласковая, душой щедрая. Ну и что? Мы с Степаном шестнадцать лет прожили, сын Андрюха подрастал. Верил свято семья моя крепка, никакая сила ее не подточит.
У Ульяны с Димой ребенка не случилось. Знаю, Ульянка плакала горько. Про Диму не скажу молчал, будто воду в рот набрал. Казалось, терпел по-мужски. Дружили домами. То на дачу, то в отпуск вместе. Гуляли по душам. Да, видно, всему свой срок. На пороге беда ухмылялась.
“Ленок, Диму “Скорая” забрала. Инфаркт. Господи, твердила я ему: Димочка, давай из детдома возьмем!” Нет, он словно немой, хмурый ходил. Вот теперь неизвестность: выкарабкается?” рыдала Ульяна навзрыд. “Успокойся, Уля! Ничего, у видишь. Дима твой крепкий орешек”, утешал я искренне.
“Эх, Ленок! Как без Димушки, не знаю! Свет он в окне моем. И пожалеет, и поддержит. Как я одна?” всхлипывала она. “Не хорони заранее. Возьми в кулак себя. Не кисни. Приведи в порядок все: причесалась, платье новое, улыбка и к Диме в больницу! Он вдвойне влюбится и быстрее на поправку пойдет…” Тогда все выправилось. Диму подняли. Жизнь пошла колеей.
Потом Дима с Ульяной удочерили девочку, Анюшку трех лет. На семи ветрах счастья плыли. “Теперь хоть помирать не страшно!” невзначай Дима за столом праздничным сказал. “Ты что? Теперь жить да дочку растить!” изумились мы речам странным. “Так, к тому, что век не зря прожил. Хоть одну детскую душу обогрел. На Ульянку мою надежды возлагаю. Справится с дочкой. Если что замуж пустить разрешаю…” с грустью какой-то неизбывной в глазах молвил он загадками. “Эх, Дима, не глупи! Давайте за счастье семейное!” провозгласил тост мой Степан. На том его исповедь и забыли. До времени
Ангел смерти, подобно пьянице, по каждой двери шатается. Диму уберечь не смогли. Второй инфаркт без шансов. Дима спит вечным сном.
Бросила судьба Ульяну с девочкой приемной. Погоревала как положено, дух собрала, оправилась. Было Ульяне едва тридцать. Внешность всю перекроила. Острижется, русалочка бронзовая. Оделась ярче, улыбка не сходит. Продолжали мы изредка встречаться за столом. А уж мой Степан ждал этих встреч не дождался. При ней сверкал шутками, не к месту ржал, подлизывался молодой вдове. Да Анечку на руках носил не слазь.
Я тогда не уразумел этих ухаживаний. Думал, просто поддержать хочет жену друга порушенной. Ага, держи карман шире…
Призвала Ульяна нас с женой на именины к Анечке. Исполнилось ей десять. Сиде
Я тоже нашла в себе силы жить дальше, ведь как верно сказала моя мудрая бабушка любовь за версту видна, а Бог счастьем не обделит того, кто с чистой душой и открытым сердцем идет по жизни.